В этот момент ей вдруг до боли захотелось побыть одной. Но словно сойдя с небес на грешную землю, Анатолий Петрович, как ни в чем не бывало, подошёл к жене и, взяв за руку, потянул за собой... Но у среза реки он, увидев, что Марию словно охватила боязнь воды, отпустил её и стал входить в реку один, причём медленно, приятно чувствуя, как она своей бархатной прохладой понемногу охватывает тело. По коже пронеслись лёгкие мурашки, заставившие слегка сжаться душу. Но когда он, с головой окунувшись в реку, начал мощно грести руками, то ему быстро стало тепло, захотелось плыть и плыть. Быстрое течение сносило его к разделённому большой водой на два рукава широкому устью. Тогда он, словно по воле свыше, вступил с ним в борьбу, ощущая всё усиливающуюся нагрузку на мышцы рук и ног. Минут через двадцать, порядком устав, он ясно почувствовал сильное просветление в голове, и все треволнения прошедшего дня словно бесследно пропали, на душе стало так легко, что сильно захотелось петь, но он только всё продолжал упрямо плыть и плыть, словно забыв обо всём на свете. И только когда с песчаного, пологого берега Иннокентий энергично замахал ему, мол, пора возвращаться, увидел, что женщины уже оделись, он, хотя немного и пошатываясь от усталости, но с сожалением, будто не доделал край как нужную работу, вышел из воды. С сияющим от полученного от плавания удовольствия лицом подбежал к машине и, достав из сумки махровое полотенце, докрасна растёр своё молодое, мускулистое тело.
— А вот теперь можно и ехать! — весело сказал он.
— Конечно, едем, время-то уже к полуночи приближается! — воскликнул Иннокентий. — Но отдав столько сил борьбе с течением, завтра, нет, можно сказать, уже сегодня, ты, Анатолий, на прополке капусты каким огневым порохом зарядишь себя, ведь хочешь, не хочешь, а в передовиках тебе надо во чтобы то ни стало быть?!
— А тем самым, неоднократно проверенным — волевым! Зря, что ли, я на твоих глазах с самого детства непосильным трудом кую и кую характер, как заправский кузнец?! Поверь, дорогой, не зря!
Высадив друзей у дома, Анатолий Петрович с женой, всю дорогу молчавшей, словно ушедшей глубоко в себя, через пять минут езды въехал во двор и у самого крыльца, под окном остановился. Мария сразу же зашла в дом, а он, наконец увидев перемены, произошедшие с ней, и немало им удивившись, в полном недоумении остался стоять на улице, словно надеялся под небом с слабо горящим, одиноким месяцем, как бы опустившимся в лёгких сиреневых сумерках, проанализировав праздничный вечер, понять, в чём же он провинился перед женой, чем обидел её. Но в глубокой тишине, нарушаемой лишь звоном страшно надоедливых, больно кусающих комаров, серьёзных причин для изменения поведения жены не нашёл. Глубоко, словно разочарованно вздохнув, не спеша вошёл в дом. Свет ни в одной комнате не горел. Мария вместо того, чтобы разобрать постель, сидела в гостиной и, опершись рукой о мягкую спинку кресла, молча смотрела грустным взглядом куда-то в сумеречное окно, за которым, освещённые серебристыми лучами луны, плывущей в глубокой небесной синеве, были хорошо видны конусообразные верхушки высоких сосен, с толстой корой, словно покрытой кованной медью, с густыми хвойными кронами, с прошлогодними сухими шишками.
— Мария, извини, что беспокою, но ты мне можешь толком объяснить причину, которая, судя по вдруг охватившей тебя хмурости и замкнутости, сильно гнетёт душу? — стараясь быть вполне спокойным, тихо спросил Анатолий Петрович серьёзно расстроенную жену.
— Извини, но этот вопрос, мне кажется, должна задать тебе я! Считай, что я это уже сделала! Будь добр ответить на него, как на духу!
— Да мне нечего отвечать, поскольку я за собой не чувствую никакой вины, по крайней мере, такой, чтобы о ней говорить!
— Даже так!.. Ну, ты и даешь!.. А унижать меня как женщину, между прочим, свою жену, в глазах своих старых друзей и пигалицы, их студентки-родственницы — это, по-твоему нормально?! В порядке вещей?!
— Милая, ты о чём таком странном говоришь?!
— О том, дорогой, что мой законный муж весь вечер неприлично пялился и пялился на студентку! Знаешь, смотрела я на тебя и в самом деле по-настоящему боялась, как бы твои, извини, бесстыжие глаза из орбит не вылезли! Если ты такой влюбчивый, то на мне-то зачем женился и привёз в эту захолустную таёжную дыру? — и, не дожидаясь ответа, вызывающе заявила: — В общем так! Я решила завтра же первым автобусом возвратиться в город! А оттуда улететь домой, чтобы, как можно скорей забыть всё, что было между нами, как страшный сон!
