По-армейски быстро оделся в рабочую одежду: брезентовые брюки и куртку, — ноги обул в проверенные спортивные кроссовки, в которых для поддержания спортивной формы набегал не одну тысячу километров. Вдруг подумалось: “Когда это было?! Да совсем недавно — год назад! И то, что я из-за вечной занятости забросил кросс, мне чести не делает... При чётком раскладе суток по часам всегда можно выкроить время на здоровье... Как говорится, порох надо всегда держать сухим!..” От прогретых за прошедший день сосновых стен веяло теплом, и в тесной квартире было душно. Захотелось как можно скорее выйти на свежий воздух, вдохнуть его всей грудью, да так, чтобы грудная клетка затрещала! Пройдя на кухню, Анатолий Петрович на скорую руку позавтракал пирогом — гостинцем Натальи, успевшей при расставании заботливо вручить его молодожёнам, и осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, вышел на улицу, оставив дверь не запертой...
Несмотря на ранний час, в соседних дворах уже раздавалось звяканье подойников, говорящее о том, что хозяйки приступили к дойке коров. Пёстрокрылый петух, с чёрными перьями на груди, развернув крылья, взлетел на ограду и деловито, громко, словно заявляя на всю округу о своём птичьем значении, несколько раз зычно и в то же время как бы ворчливо прокричал: “Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!” — почти заглушая звонкое чириканье воробьёв, синиц и чижей. Въедливая мошкара, придавленная ранним солнцем, скрылась, зато на смену ей, как угорелые, залетали, гудя грозно и натужно, многочисленные слепни, предвещая днём очень сильный зной. В немного остывшем за ночь воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. А утреннее огромное красно-золотое солнце так ослепительно палило, что от взгляда на него слезились глаза. До капустного поля — через низкорослый сосняк с жидкими кронами — было не больше пяти минут ходьбы. Быстро пройдя через него по петляющей, как заяц при беге от лисы, между деревьев тропинке, сплошь усыпанной старой коричнево-жёлтой хвоей, Анатолий Петрович вышел к самой крепкой городьбе в пять лиственничных, ошкуренных с двух сторон жердей, прибитых к вкопанным в землю на глубину не менее, чем на метр, столбов, толщиной чуть ли не в обхват.
Одним махом преодолев её, он невольно остановился... Широкая межа густо заросла тёмно-зелёным пыреем, на котором утренняя роса ещё не успела высохнуть и радужно сверкала в солнечных лучах. Радостным казалось, что природа щедро рассыпала, словно полными пригоршнями, по траве слегка влажный, морской жемчуг. От одного взгляда на его красоту душа начинала восторженно петь, словно в башке должны были вот-вот вспыхнуть долгожданные стихи... Сразу за межой — больше, чем на километр, — простиралось море вымахавшей по пояс сочной, с крепкими, как проволока, стеблями лебеды. Где-то в её глубине, напрочь задавленная мощным сорняком, погибала едва пошедшая в рост капуста, но рядки, на которых она была посажена, ещё проглядывали... Анатолию Петровичу, когда он оглядывал этот своеобразный сорняковый фронт, не верилось, что его можно было не только прорвать, но сполна ликвидировать. Анатолий Петрович, тяжело и глубоко, как перед прыжком со скалы в море, вздохнул, но твёрдо и смело сказал сам себе: “Глаза боятся, — это точно, но и бесспорно то, что руки делают!..” — и, сразу захватив два рядка, приступил к прополке. Ему хотелось до начала рабочего дня лично провести хронометраж, чтобы безошибочно установить такую норму, которая была бы посильна каждому работнику, пришедшему на прополку. А значит, и позволяла бы с учётом премиальной доплаты в самом деле хорошо заработать!
За час непрерывной работы Анатолий Петрович, как ни старался, смог продвинуться вперёд лишь метров на двести-двести пятьдесят. Основная трудность прополки состояла в том, что лебеду, толщиной в палец, пустившую свои крепкие корни глубоко в рядок, надо было выдергивать с оглядкой, которая позволяла бы вместе с сорняком не выдернуть и саму капусту. Смотреть на неё без сердечной жалости было невозможно, настолько она стала вялой, чахлой, с поникшим и наполовину высохшим стеблем, с свернувшимися, схожими с сильно истёртой в руках печатной бумагой, белыми-белыми, ну, совершенно безжизненными листьями. Незнающий человек безнадёжно махнул бы на всё это рукой. Но год работы в “Сельхозхимии” для Анатолия Петровича не прошёл даром. Он верно понимал, что если удастся быстро освободить капусту из сорнякового плена и несколько раз обильно полить её с подкормкой мочевиной и калием, то она не только продолжит рост, но ещё и успеет к осени налиться упругими кочанами. Конечно, придётся рисковать, тянуть с её рубкой как можно дольше, но это уже другое дело, успех которого зависел лишь от умелой организации уборочной.
