Перед началом заброски невода в воду рыбаки закурили и стали говорить о том, как лучше взять косяк корюшки, если он подойдет. Терентий и Григорий Ефимович все время смотрели вдаль, не появится ли косяк, не покажется ли серебристый бриз[1]. Но в протоке было спокойно. Косяка не было. Куда он повернул? Какой тропой пошел? Или, может, опустился ниже ко дну и там идет? Все может быть. Терентий развел руками, на лице беспокойство, озабоченность. Вдруг да рыбица повернет в глубь озера, тогда ищи ветра в поле.
— Малость подождем, посидим, поглядим, — сказал он рыбакам и позвал к себе Петровича.
Петрович по рыбной части большой знаток, более полстолетия промышляет рыбу в Онего и малых озерах, кормит людей. Рассказывают про него, что во время войны плохонькими ловушками занимался подледным ловом и кормил не только семьи фронтовиков в своей деревне Юкса, но и в достатке снабжал наши воинские части, стоявшие на Оштинском направлении. Когда Петрович сел на камень подле Терентия, тот его спросил:
— Бывало, дед, у тебя, чтоб не так, не этак, ни богу овечка, ни черту кочерыжка?
Петрович рассмеялся:
— Бывало, паренек, бывало. Иной раз рыбу ловишь, а гороховую похлебку варишь. Как-то за косяком ряпушки я гнался два дня, да обманула она меня. Только на третьи сутки увидел тот косяк, да опять потерял… Обманчивое наше дело и довольно трудное. Рыба сама не придет, ее искать надо. — Петрович посмотрел на Терентия, потом перевел свой взгляд на Григория Ефимовича, тихо проронил: — Волноваться рыбаку не положено. У нас ведь так: девяносто девять раз пусто, а в сотый — густо. Может, корюшка-то сейчас нам спинку покажет, а хвостик мы сами углядим.
— Это тоже бывает? — спросил Терентий.
— Бывает. Часто бывает. Ведь у рыбы свои законы и она их исполняет. Иной раз плавится поверху к тебе в торбу, а потом шмыг и нет ее, на дно улеглась. И коль подождешь с неводом обряжаться, снова поднимется. Вот уж тогда, братан, не зевай, подхватывай.
И как будто по «закону», упомянутому Петровичем, метрах в трехстах от берега ожила вода легким бризом. Терентий посмотрел на Григория Ефимовича, которому он доверял, как себе.
— Может, пора? — спросил он.
— Сам знаешь, не первогодок, — ответил Ефимович и подмигнул Терентию: — Я ж директор рыбзавода и наезжаю сюда потому, что люблю озеро.
А Терентий уважал Григория Ефимовича за то, что он никогда без надобности не вмешивался в его рыбацкие дела, полностью доверял ему.
Не отрывая бинокля от глаз, Терентий поднял руку, быстро повернулся к рыбакам:
— Двое мочи весла. Петрович на выброску невода!
Я посмотрел вперед и за первым стражем мыса Кобыльего озера, в большой бухте вторично увидел серебристый косяк корюшки. Она шла к протоке, чтобы, проскочив ее, остановиться подле тростниковых зарослей Кобыльего, а, может быть, махнуть и в Мегро-озеро, которое соединяется с Кобыльим широкой протокой.
Карбас удалился от берега метров на триста и «заглавный рыбак» Петрович стал выкидывать в воду пряжки большого невода. Вот уже взята в полукольцо полукилометровая прибрежная вода, триста метров невода обвели косяк и повернули его к отмели. Вот тут-то, оказавшись в окружении, корюшка заиграла серебром, и вода синими брызгами поднималась и опускалась, а большая луна положила свои лучи на воду бухточки, на серебряные блестки корюшки, с какой-то нежностью и спокойствием кинула на серую гальку длинные тени деревьев. Вечер был довольно тихий и теплый. Небо, далекое и синее, застыло в неподвижности.
Когда карбас причалил к берегу, рыбаки разбились на две группы, и, взявшись за крученые веревки, потянули невод. Кольцо поплавков суживалось, а корюшка билась, волновалась, стремилась под невод, чтобы уйти из ловушки. Но было ясно, что невод попал в удачу и корюшке выхода нет.
Я смотрел на рыбаков и думал, с чем бы сравнить их труд. Может быть, с работой шахтеров, которые постоянно, изо дня в день выдают из подземных кладовых «на гора» черное золото?
В первый запуск невода корюшки попало не так уж много, сотни полторы центнеров. Пустой карбас, который мы недавно приплавили к рыбакам, наполнился больше чем наполовину. Среди корюшки попались крупные язи, лещи и несколько судаков. Закидывают невод снова, и опять же по старой тоне. Я недоумеваю. Подхожу к Григорию Ефимовичу, спрашиваю:
— Почему заброс ведется в месте, по которому только что прошел невод?
Григорий Ефимович щурит добрые глаза:
— Рыбаки знают, что оставшаяся корюшка будет кружить в этом месте, искать ту, которую мы выловили.
И правда. Вторая тоня оказалась богаче. Карбас уже нагружен до отказа. Я спрашиваю:
— Сколько же вы за свою жизнь достали из Онего рыбы?
Терентий сдержанно ответил:
— Чудак! Разве можно все учесть.
В низине около лекшмозерского болотца прокудрявили зорю журавли. Стаи уток, вылетев из тростниковых зарослей, спешили в протоки на завтрак. На берегах от ветра шумели сосенки. Мы возвращались с путины в маленькую деревеньку.