Проснулся я раньше Григория Ефимовича, он еще крепко спал, разметав руки на мягкой траве, и, по всей вероятности, снились ему добрые сны. Солнце уже полыхало за голубым полушалком западной зубчатки лесного кряжа. Я сходил к каналу, помылся его водой и добрым вернулся к месту нашего отдыха. Григорий Ефимович, уже одетый, сидел на свежесрубленном пеньке большой ольшанины, доедал оставшуюся с вечера копченую форель.
— Не хочешь погрызть? — спросил он меня.
— Нет, не хочу.
— Тогда думай, где будем вечерять да зорьку встречать.
Я ему ничего на это не ответил, а он спросил:
— Видал ли ты, Григорий, весенний танец журавлей?
— Нет, не видывал.
Григорий Ефимович усмехнулся:
— Ты ж, парень, охотник, и не увидеть такое диво — стыдно.
— Нисколько не стыдно, ведь такие дива не каждому кажутся, — ответил я.
— Хочешь поглядеть?
— Очень.
Григорий Ефимович посмотрел на часы, на закат солнышка, заторопился, закричал:
— Скорей едем, едем!
— Куда?
— На танцы.
Я расхохотался от всей души, а он рассердился:
— Чудик ты вольнодумный, разве над таким дивом можно смеяться. Это ж кладезь ума и разума. Поехали!
Мы круто обрядили лодку, свалили в нее своя пожитки, взяли на пироги у Терентия крупной рыбы и отчалили от берега Мегры Онежской. А когда мотор взревел, я спросил Григория Ефимовича:
— До места танцплощадки далеко?
— Нет, туточки за перекатом, рукой подать.
Но перекат оказался в тридцать километров. Мы ехали по обводному каналу в направлении Вытегры, и я все ждал, когда капитан свернет лодку в кусточки, остановит мотор и скажет: «Приехали». Больше часа, на полном газу он гнал лодку, и только тогда, когда стал виден малый маяк, Григорий Ефимович сбавил ход, завернул в протоку, соединяющую канал с озером Котечное, повернулся ко мне, шепотом проговорил:
— Здесь, парень, здесь их танцплощадка.
С большими потугами мы добрались на веслах до Котечного и в густых зарослях ивняка правого берега остановились.
— Посидим, поглядим, как птица танцует, — сказал Григорий Ефимович, улыбнулся, погрозил мне пальцем: — Смотри, с птицей не заигрывай, ружье оставь в покое да и сам не вздумай вместе с ними вытанцовывать, — а потом, закурив, с ехидцей добавил: — Такое тебе еще не осмыслить, ты в таких делах не осведомлен.
Над протокой да и над тростником озера поднялся легкий туман, прикрывая собою водную гладь, как кисейной занавеской. Прямо перед нашими глазами была небольшая лужайка, да такая, что если корова ляжет на нее, то ей хвост протянуть некуда, в кусты угодит.
— Вот тут, на этой лужайке они будут вытанцовывать, — тихо проронил Григорий Ефимович.
— Гопака? — спросил я.
Косо посмотрел на меня старый рыбак, но промолчал, не уколол.
Рядом с нами на свободной от тресты водной глади, спокойно, не чувствуя постороннего взгляда, купалась стая уток, разговаривая на своем языке, ведомом только им одним. Григорий Ефимович был не охотник, в жизни ружья не имел, не стрелял из него, и теперь с безразличием смотрел на утиные забавы. А я? С детства с ружьем не расставался. Еще в девятьсот десятом году дед подарил мне ружье «Стромберг», которое я заряжал всегда со стула, а в лесу с кочки или с пенька, и стрелял с подставки из ольшанины. Сейчас рядом со мной, в лодке, стояло ружье полукрупповской стали «Ястреб», и, завидя уток, я, точно гончая собака, душой взлаивал, но для друга молчал. Он видел все это по моему лицу, подразнивал меня: мол, чего видишь, какого лешего не стрельнешь — утки-то к тебе на ствол вешаются и в кошевку сами просятся. И в самом деле, утки безбоязненно подплывали к нашей скрытой в кустах лодке.
— Тш-ш-ш-ш… — Услышал я шепот Григория Ефимовича. — Кажется, гости появляются.
Я посмотрел в небо и увидел девять крупных птиц. Это были журавли. Они без крика летали над луговиной и, очевидно, высматривали, нет ли кого поблизости. Потом, убедившись в безопасности, стали по очереди приземляться, а приземлившись, все сбились в одну кучу, образовав круг, и смотрели во все стороны.
Мы сидели в лодке, в густом ивняке, и нам через ветки была видна вся лужайка с журавлями, которые, ткнувшись хвостами друг к другу, стояли, молчали, не двигались. Журавки были от нашей лодки метрах в двадцати. Минут пять они стояли на месте, а потом один, по всей вероятности, их вожак, вышел первым из кучи, ясным и зычным голосом прокурлыкал два раза, этим давая остальным понять, что, мол, время начинать танец зари. Журавли сразу окружили вожака и стали ходить вокруг него поочередно, своим криком возвещая, что они начали танец.
Широко раскинув исполинские крылья, в самом центре стоял большой петух — журавль и все время выговаривал «кур-ли-кур-ли-кур-ли»… значит, спрашивал, не пора ли повеселее. Приняв сигнал вожака, остальные стали бегать вокруг него, задрав голову и распустив крылья, но ими они не махали, а держали в одинаковом положении, а нам, смотрящим из-за веток ивняка, казалось что на лужайке не журавли танец ведут, а распустился большой бутон лилии.