Иван Никитич сидел в столовой, пил чай. Чуть слышно шумел самовар. От него приятно пахло березовым угольком. Чай Иван Никитич пил из стакана, стакан в большом тяжелом подстаканнике. В стеклянной вазочке желтый мед, в плетеной корзиночке белые булки.
— Что ж ты, милый мой? Напугал всех. Нельзя так, — Иван Никитич подцепил ложечкой меду, взял в рот, глотнул чаю. — Ты чего — читать любишь?
— Люблю, — ответил я, ожидая грозы.
— Это похвально. Чаю хочешь?
— Хочу.
Мне чаю не хотелось — мне хотелось меду. Но без чаю его не получишь, а с чаем — наверняка.
— Садись к столу. Возьми чашку.
Иван Никитич налил мне чаю, пододвинул мед, булки. У меня отлегло от сердца. Я боялся, что он начнет ругать за книжки: зачем в сундук лазал? Не смей трогать! Но если угощает чаем… тут же мед, булки…
— Тебе нравится в деревне?
— Нравится.
— Хочешь все время жить здесь? Иметь землю, обрабатывать ее, разводить племенной скот?
Я покосился на мед, булки, вспомнил вольготные дни в лесу подпаском, трель весеннего ручья, трепещущего в небе жаворонка, соловьиный свист.
— В деревне хорошо! — мечтательно сказал я.
Получилось это у меня здорово. Я даже глаза закатил под лоб, и Ивану Никитичу понравилось.
— Ну что ж! Вот и живи. Присматривайся. Хозяйство у меня небольшое, но… исправное, налаженное. А там как выйдет. Может, и шире развернемся. Своих-то детей бог не дал…
О чем он говорил — я не понял, не вникал в слова. Только когда он вдруг улыбнулся и сказал: «Выйдет толк — наследником будешь», — я прислушался. Это кто же наследником? Я, что ли? И уставился на Ивана Никитича — не скажет ли он еще что-нибудь поподробнее. Но Иван Никитич потянулся за медом и стал прихлебывать чай. Значит, про книжный сундук разговора не будет? Я осмелел и налил себе вторую чашку чая, взялся за вторую булку.
— Вы, Иван Никитич, охотник? — спросил я, вспомнив, что рядом в комнате висит ружье.
Иван Никитич грустно усмехнулся.
— Какой я охотник? Здоровье теперь не то. Нынче на вальдшнепа ни разу не сходил. А уж на что легкая охота… Вроде вечерней прогулки на часок. Ты вот что… Найди в сундуке, — он кивнул на потолок, — сочинение графа Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина». Там про охоту на вальдшнепа. Ах, как написано!.. Прочитаешь — и будто на охоту сходил. Найди-ка эту книжку. Читал ее, да можно еще разок прочитать…
Если Ивану Никитичу надо эту книжку — найду. И про себя порадовался — теперь в этот сундук я могу лазать, когда захочется. Да и Иван Никитич не такой уж и страшный, как казался. Я осмелел и спросил:
— А ружье посмотреть можно?
— Ружье? Давай посмотрим.
Иван Никитич снял ружье, оно висело на козьих рожках, щелкнул замками, посмотрел в стволы, протянул его мне.
— Держи. Не урони.
Я нажал на рычаг, стволы раскрылись, заглянул в сияющую середину, защелкнул, прицелился. Увидел на кончике ствола маленькую круглую, как булавочная головка, мушку. Как палкой по голове, ударила мысль — буду наследником, ружье будет мое! Завтра же найду ему этого графа.
Пришла тетя Клавдия. На лице ее была написана тревога, в глазах светилось любопытство.
— Ой, Ванечка! Зачем ему ружье? Застрелит он тебя…
Иван Никитич засмеялся и велел мне повесить ружье на козьи рога.
Когда я вернулся на кухню, меня встретили три пары глаз.
— Ну, что? — спросила мама.
Настроение у меня было отличное: напился чаю с медом, держал в руках ружье, за книжный сундук не ругают… А мама смотрит так, будто ждет чего-то страшного. Мне захотелось ее порадовать. И я выпалил:
— Наследником буду. Вот присмотрюсь и… буду!
— Что-о? Каким наследником? — не поняла мама. — Не ругал тебя Иван Никитич?
— Мы с ним чай пили. С медом. Он ружье мне показывал…
Мамины морщины разгладились. Настя уставилась на меня, только Никанор молча сидел на своем обычном месте — у порога, на скамейке под хомутами.
