Наконец Никанор хмыкнул, скрутил цигарку, закурил.
— Чего я с ней, с землей, делать буду? Все равно надо… пахать, сеять. Не пропадать же. Пусть по-старому. А деньги?.. — Никанор пожал плечами.
Иван Никитич пошел было по тропинке к дому, но Никанор не сходя с места спросил:
— С генеральским покосом как? Ежели мужики делить начнут?
Иван Никитич остановился и не оборачиваясь твердо, жестко, со злыми нотками в голосе проговорил — как приказал:
— Ну уж нет! Аренда заплачена. Моя совесть чиста. Нынешнее лето мое. Скосим — а там как бог даст.
— Смотри… — задумчиво проговорил Никанор. — Мужик-то теперь… волюшку учуял. Один Андрюшка-Прапорщик… Да еще из плена вот-вот… сынок Прокофия. Земля всем нужна.
— Ты-то свою с рук сбываешь? — с упреком проговорил Иван Никитич и оглянулся на Никанора. — Значит, не всем она нужна. А Васька-Солдат?
Никанор промолчал.
Иван Никитич сердито засопел и пошел к дому.
— К земле любовь надо иметь! — выкрикнул он.
Ни я, ни мама понятия не имели, в чем и как я пойду в подпаски, — в лес, и не на один день, на несколько. Дома я ходил в старых штиблетах Ивана Никитича. Когда-то они застегивались на круглые пуговки специальным крючком. Крючок давно потерян, половины пуговиц нет, и штиблеты к ноге я подвязывал веревочками.
— Это не обувка, — сказал Никанор.
Мама горестно вздохнула, еще не примирившись с мыслью, что ее сын — пастух.
— Какой он пастух? — проворчал Никанор. — Ему до пастуха… Пастух — это… Сколько ему животных душ доверяют? Не каждому. Пойдем на чердак, поищем.
На чердаке Никанор стал копаться в старье, перебирая тряпки, ремешки; с поперечной балки он снял пару новеньких лаптей.
Меня потянуло к знакомому ящику-сундуку.
— Что в нем? — спросил у Никанора.
— Книжки… С почты принесут, а Клавдия их сюда.
— И Джек Лондон есть?
Никанор нерешительно пожал плечами.
— А Жюль Верн?
— Откуда я знаю?
— Можно, я посмотрю?
— Смотри, жалко, что ли…
Я с трудом приподнял заваленную хламом тяжелую крышку. Взлетела пыль. Ящик был полон книг. Большие, маленькие, толстые, тонкие в переплетах и без переплетов, с картинками, с золотыми обрезами. И много-много журналов с одним и тем же названием — «Нива».
— Пошли, — сказал Никанор.
Ни Джека Лондона, ни Жюль Верна я не нашел. Сунул впопыхах за пазуху первую попавшую под руку книжку, захлопнул сундук и побежал вниз.
— Вот… — сказал Никанор маме, вываливая перед ней тряпье. — Выстирай. Онучи… подошьешь вот здесь. Подвертки… обрежь покороче. — Мне он сунул лапти. — Померяй. Большеваты? Ничего. Онучу подвернешь потолще… Возьми… — он дал мне небольшую прочную холщовую торбу.
— Господи!.. — вскрикнула мама. — С торбой!.. Как нищий.
— А кто ж он? — усмехнулся Никанор. — Базатулов, что ли?
Тетя Клавдия ходила сердитая, с поджатыми губами, недовольная.
— Дожили! — ворчала она. — Племянник… и в пастухи! Что люди скажут?
…И вот я готов. Настя напихала в торбу еды: ломоть хлеба, кусок мяса, завернутый в тряпочку, бутылка молока. Туда же я положил нож с деревянной рукояткой, нашел его Никанор на том же чердаке. Положил я в торбу и книжку, которую вынул из сундука. «А. Чехов». Показывать книжку я побоялся — вдруг тетя Клавдия рассердится? Я читал ее, спрятавшись за баню, задыхаясь от смеха, — в животе кололо как шилом оттого, как цирюльник Михайло дьякона в бане за студента принял или как плотники Герасим и горбатый Любим ловили налима.
Нацепив на себя торбу с Настиными харчами, я вышел на улицу. В конце деревни уже трубил Вася-Солдат. Мне нужно выбежать к прогону, чтоб коровы не пошли мимо, не разбрелись. Но коровы уже привыкли, сами заворачивают, куда надо. Трава стала густой, сочной, они хорошо отъелись, стали гладкими, чистыми, зимняя навозная короста давно отвалилась.
Стадо втянулось в прогон и, брякая боталами, звучно шлепая копытами по непросохшей грязи, пошло к лесу.
— Здравствуйте, дядя Вася, — поклонился я пастуху, как велела тетя Клавдия.
— Здравствуй…
К прогону подбежали чьи-то опоздавшие овцы. Вася-Солдат пронзительно свистнул, взмахнул длинным кнутом, щелкнул по овечьим спинам. Овцы от страха присели, шарахнулись в сторону, сбились в тесную кучку, с жалобными криками кинулись догонять стадо.
— Побеги-ка вперед, посмотри Акимовы ворота, — сказал Вася-Солдат. — Небось опять нараспашку!..
Я обогнал стадо и только успел добежать, чтобы прикрыть ворота. За воротами густо зеленели озими, и коровы уже собрались завернуть на Акимов хутор.
— У Акимушки всегда не как у людей, — отозвался Вася-Солдат, когда я доложил ему, как было дело. — Все что-нибудь поперек. Как живет человек?.. Свои ворота закрыть не может.
Вот и лес — густой, темный, сырой. Толстые обомшелые ели, лапы-сучья до самой земли прикрывают узловатые корни. Но коровы в чащобу не полезли, пошли по краешку. Тут тянулся пронизанный солнцем молодой березняк, осинник, ольшаник; из прогретой солнцем земли лезла хорошая трава. Коровы склонили головы, не торопясь пощипывая траву, пошли вдоль леса.
