Ранним прохладным утром, едва над лесом блеснула кромка расплывчатого красного солнца, тетя Клавдия и Настя были на ногах. Они вешали на коровьи шеи боталы — толстые, плоские колокольцы из меди. Вешала Настя. Тетя Клавдия, чтоб не пачкать ноги в навозе, стояла на ступеньках и командовала, какое ботало на какую корову вешать. Теперь чуть корова шевельнется — ботало брякает глухо, низко. Повесив боталы, они не успокоились, к чему-то прислушивались, выглядывали в щелку дверей на улицу. Наконец на другом конце деревни послышались пронзительные однообразные звуки.
— Господи благослови! — часто-часто закрестилась тетя Клавдия. — Открывай!
Настя распахнула ворота хлева.
По деревне шел Вася-Солдат и дул в берестяной рожок. Через плечо у него висел кольцами длинный кнут на коротком толстом кнутовище. Как по команде, по всей деревне заскрипели ворота хлевов, раздался коровий рев, однообразные звуки ботал. Худые, в навозной коросте, отвыкшие за долгую зиму от дневного света, коровы шли как пьяные, едва держась на ногах. Ошалев от солнца, от свежего воздуха, ревели на все голоса. За коровами, сбившись в плотные испуганные стайки, выскочили овцы. К утробному коровьему реву прибавилось дребезжащее «бе-е-е». В воротах стояли хозяйки, шевелили губами, шепча молитву, крестились, крестили свою животину: долгожданный день настал, скотина пошла в поле.
Все кругом зазеленело. Извилистая Яимля тянулась по лугам душистой белой полосой: по берегам цвела черемуха. В пахучей белой пене от зари до зари трещали, заливались, свистели и щелкали соловьи.
Как-то перед закатом, собираясь ложиться спать, тетя Клавдия сказала Никанору:
— Иван Никитич соловья собирается слушать. Боюсь я его одного-то отпускать… Сходил бы с ним!
Никанор, как всегда, сначала помолчал.
— Схожу! — он покосился на меня. — Пойдешь?
Я кивнул.
Мы пошли через сад, мимо бани, к Яимле, где больше всего белело черемухи, а через речку лежала ла́вина — два бревна и жердина вместо перил. Через лавину шла тропка, самый близкий путь на погост — к церкви, лавке, заколоченной школе и к поповскому дому.
Иван Никитич шел медленно, мелкими шажками, опираясь на палку. Никанор сзади, а я убежал по тропинке вперед.
— Не беги, не беги! — закричал на меня Иван Никитич. — Спугнешь… ждать придется, когда снова запоет.
Подошли к Яимле. Постояли.
— К омутку пойдем, — сказал шепотом Никанор.
Оттуда издалека слышался свист, щелканье, но Никанор и Иван Никитич ждали чего-то другого.
— Может, и не прилетел, — подумал вслух Иван Никитич.
Никанор промолчал.
Когда мы пришли к омутку, деревья со стороны заката стояли розовыми. Половодье сошло, заливные луга подсохли, но в Яимле полно мутной, пенистой воды. Она бежала с шумом, подмывая песчаные берега, обнажая корни ольшин и черемух.
Вдруг на той стороне звонко щелкнуло. Раз… еще раз… Рассыпалась раскатистая трель. И пошло!
— Он!.. — беззвучно произнес Иван Никитич, поднимая руку, призывая к тишине.
— Прилетел! — восторженно выпучил глаза Никанор.
Они замерли. Как стояли, так и замерли не шевелясь. Соловей точно их и ждал — взял с места в карьер.
…Закат потух, пропал на черемухе розовый свет, а где-то рядом, вот здесь в кустах, невидимая птичка творила своим маленьким горлышком чудеса. Иван Никитич стоял, повернув ухо в сторону певца; Никанор задрал бороду в небо, будто рассматривал звезды, но глаза у него закрыты. Я слыхал соловья раньше, но случайно: донесется издали посвистыванье — и ладно. А вот так, как сейчас, специально… Я даже не знал, что можно вот так слушать. Стоять и слушать.
Но кто-то шел, невидимый за деревьями, по тропинке с погоста в деревню. Поскользнулся на лавине, затрещала жердина-держалка, матерщина прозвучала в тишине гулко, раскатисто — и соловей смолк. Иван Никитич и Никанор зло оглянулись на шум.
— Эк, тебя… разрывает, — проворчал Иван Никитич.
Соловей молчал. В деревне тявкнула собака. Стало холодно. Иван Никитич безнадежно махнул рукой и пошел к тропинке.
К дому подошли в темноте. Чуть-чуть розовело за крышами изб, но синее небо уже ярко мерцало звездами. Никогда не приходилось мне смотреть на небо ночью. В Петрограде его не видно из-за высоких домов; здесь, в деревне, может, и смотрел, да внимания не обращал. Небо и небо. На нем звезды. И все. Так же, как и соловей. Свистит и свистит. А у него, оказывается, есть такие коленца… Вот и небо… Ходил-ходил под ним — и вдруг увидел!
Я вспомнил про Большую Медведицу, которую видел на картинке, поискал глазами на небе и вдруг нашел.
— Большая Медведица! — закричал я. — Я нашел Большую Медведицу!
Но меня не слушали. Иван Никитич и Никанор стояли на тропинке. Иван Никитич смотрел в одну сторону, Никанор в другую.
Разговор у них шел не о соловьиных песнях и не о звездах.
— Нечем мне, Никанорушка, с тобой расплачиваться. Что было — лопнуло, — с горечью выкрикнул Иван Никитич. — За одним Базатуловым тридцать тысяч. Да в Кредитном обществе… Вот так, Никанор! Забирай свой надел и делай с ним, что хочешь…
Они стояли и молчали. Я не знал — идти ли мне домой одному, или подождать, когда и они пойдут.
