Как сейчас вижу этот возвышающийся посреди рубки изящный и сверкающий белый холодильник, в стенках которого отражались наши тела, покрытые сажей и потом. Просыпаясь по утрам, мы прежде всего видели холодильник: огромный по сравнению с тесным помещением, он походил на языческого идола, ожидающего, чтобы жрецы зажгли под ним священный огонь. Еще не очнувшись от сна, мы как по команде брели к дверце и, набравшись смелости, открывали ее, чтобы взглянуть на термометр. Поскольку температура оказывалась гораздо выше, чем мы надеялись, эта церемония сопровождалась потоком проклятий. Затем мы пытались заставить холодильник работать лучше. Мы прочищали дымовую трубу, доливали керосин в бак и производили другие манипуляции, которые согласно инструкции под названием «Северный полюс на дому», являются совершенно необходимыми. Мы поворачивали аппарат, раскачивали и всячески трясли его, но в результате нам удавалось лишь сильно поднять температуру собственных тел, тогда как температура внутри проклятого холодильника нисколько не понижалась. У нас появилась настоящая идиосинкразия к холодильникам вообще, и с тех пор мы не можем удержаться от жеста отвращения при виде одного из этих сверкающих аппаратов.
Хотя нам и пришлось заниматься делами, не входящими в нашу компетенцию, мы все же получили немало удовольствия от поездки и сохранили самые лучшие воспоминания об этом плавании вдоль побережья Африки.
От Дар-эс-Салама до мыса Делгаду вдоль побережья тянется непрерывная вереница больших и маленьких островов. Почти все они необитаемы, и только морские птицы населяют пляжи и заросли. Островов многие сотни, и лавировать между ними нелегко, хотя мелкие парусники предпочитают двигаться именно там, в более спокойной воде. Плыть можно только днем, а когда солнце заходит, надо искать стоянку, чтобы переждать до утра. Рулевой сворачивает к берегу или подводит судно к ближайшему острову с подветренной стороны.
После целого дня пути, обожженные солнцем и овеянные морскими ветрами, мы чувствовали потребность в движении и, решив сойти на берег, собирались на носу. Мы рассматривали приближающийся пляж или дно моря и готовили к спуску резиновые лодки. Когда берег был уже совсем рядом, мы уступали место матросам, которые ставили судно на якорь. Каждый вечер, как бы выполняя традиционный морской церемониал, Макен устраивался на форштевне, у основания бушприта, бросал лот и время от времени объявлял глубину: «Десять локтей! Все еще десять локтей! Восемь локтей!», пока капитан не решал, что здесь достаточно мелко. Тогда в машинном отделении раздавался звонок и капитан Харви высовывался из узкого окошечка рулевой рубки и кричал: «Макен, бросайте якорь!»
«Да, месье», — отвечал боцман, и якорная цепь, легко разматываясь с ворота, падала в воду.
Это был самый блаженный момент дня. Шум машины сменялся плеском волн о корпус корабля и криками птиц. Мы спускали лодки на воду и гребли к берегу. Приятно было ступить на чистый песок островка и посвятить конец дня исследованию его берегов. Картины, которые в ранней юности рисовала нам фантазия при чтении романов Стивенсона, Дефо или Лондона, в эти короткие часы претворялись в действительность. То, что было лишь игрой нашего мальчишеского воображения, представало перед нами здесь, в неведомой, чудесной стране. Затем, когда тьма гасила на небе краски заката, на «Марсуине» в свете сигнального фонаря появлялся Макен и кричал, что обед готов. Тогда мы возвращались на борт и, поев, до поздней ночи предавались воспоминаниям, беседовали о работе, о наших планах и о всяких пустяках. Нет ничего приятнее, чем выкурить последнюю сигарету, растянувшись на палубе и глядя в звездное небо.
Из всех встреченных островов больше всего понравился нам остров Сонга-Сонга, о котором никак нельзя не упомянуть при описании плавания. Дело было не в том, что он выглядел иначе, чем другие острова, и не в том, что мы особенно подробно исследовали его: главное заключалось в изумительной картине, представшей перед нашими глазами, как только мы вышли из лодки.
