Видна отсюда улица с блестками булыжников, молчаливая и задумчивая, и вспоминается война, выставка, и опять она везде, Мариша-то, видит эту продавщицу-девушку. Девушка молоденькая, с родинкой, щурится удивленно, будто хочет спросить что-то. Мариша тоже вопросительно смотрит на нее и тоже хочет спросить что-то у девушки, такой, какой хотелось быть раньше самой. Обе молчат. И не знает Мариша, что это? Мечта ли ее?
Но вновь просыпается, смотрит на дома, на бледный месяц, серую предутреннюю улицу, вспоминает прошлое, снова засыпает. И видит опять эту девушку.
Поезд будто не собирался останавливаться. В проходах вагонов, просвеченных заходящим солнцем, лежали оранжевые пятна света, над ними кружилась, медленно оседая, пыль. В тамбуре грохотало, а стоящий у окна Афанасий Тельгинов качался вместе с вагоном, точно был привязан к нему. Он курил и глядел на тающие в притуманенном воздухе села и леса.
Иногда поезд тормозил, со скрипом жались друг к другу вагоны, блики солнца отчаянно плескались на дверях, на полу.
В тамбур несколько раз заходил проводник с веником и говорил Афанасию, с которым был знаком:
— Стоишь? Ты ба, Афанасий, посидел. Это, правда, люди, значит, говорят, что в ногах ума не бывает.
Афанасий глядел на леса, голубоватые поля и старался думать о том, что видел: о полях, о деревьях и травах. Но в голове вертелся разговор с женой: не сошлись характерами, и, видать, у них один выход — развод. Уж если не могу, чтобы не думать об этом, говорил он себе, то нужно поразмыслить основательнее.
Проводник тихонько и осторожно засмеялся.
— Стоишь? Это чего, это хорошо — стоять. Недаром говорят: в ногах ума нет. — Проводник почесал лысину, потрогал чисто выбритое лицо, насмешливо поглядел на Афанасия, закурил и сел на корточки. — Ты меня знаешь? Люся твоя тоже меня небось знает. В одной деревне живем. Я тебя в проводники потащил из комбайнеров…
— Ну? — удивленно и ничего не понимая, спросил Афанасий.
— Мы ж вместе работали?! — тоже удивился проводник.
— Так чего тебе нужно? — спросил Афанасий и зло глянул на проводника, который явно хотел, чтобы Афанасий начал рассказывать, чего так не хотелось Афанасию. Афанасий не любил делиться ни радостью, ни горем, ему казалось, все то, что происходит с ним, — это его личное и никто другой не имеет права делить с ним то, что принадлежит ему. Он даже растерялся от напористости проводника и еще больше расстроился.
Ему вначале непонятно было, чего от него хотел проводник, и он с укором глядел ему прямо в глаза.
Проводник, уже старик, маленький, сухой, чистый, озабоченно ждал ответа; в его выжидательной позе сквозило нескрываемое любопытство и еще что-то такое, что придавало ему насмешливый вид, и казалось, скажи Афанасий слово, он рассмеется. Вот это, видимо, и заставляло людей, знавших его, держаться настороже и обволакивать свои мысли в неясные, туманные слова, начисто лишающие повода для остроты.
Старик слыхал о ссоре Афанасия с Люсей, но хотел, чтобы ему тот сам рассказал. Он был из тех людей, которые любили давать умные советы.
— Чего ты пристал? — удивлялся все больше Афанасий. — У меня особенное дело. Я, может, характер выдерживаю. А ты чего?
— Я чего? Ты чего?
— Куражишься?
— Нет, Афоня, не я, а ты. Надел новый костюм и едет на работу. С каких это пор на работу идут так вот, чтоб в новом? Я не могу иметь интерес разве?
Афанасий оглядел себя и, хотя только сейчас заметил, что на нем действительно новый костюм, не удивился, а подумал: пусть, теперь все равно. Костюм неисправимо топорщился на сутулых плечах.
— Ну? — спросил он проводника. — Чего тебе?
— Не мне, а чего тебе нужно?
— Мне? — удивился Афанасий и разозлился. — Ну, знаешь, со мной шутки шутить плохо… Я не циркач какой.
— А я не шуткую, очень мне это нужно, оч-чень.
— Так чего ж ты приходишь, начинаешь вести разговоры, я стою, молчу, мне не до этого, не до умников. Мне не до поездов и хаханий, а мне сейчас покой нужен, работа, а ты лезешь в больное место.
Проводника озадачил тон Афанасия, и он теперь вспоминал, что говорил: не сказал ли нехорошее? И, не найдя ничего плохого в сказанном, заходил по тамбуру.
Афанасий смотрел, как ходит старик, и навязчивая мысль, что тот хочет, чтобы он рассказал ему о ссоре с Люсей, рассердила его: покушаются на то, что принадлежало только ему. Горькое чувство, которое не покидало его вот уже два дня, обида и несправедливость, осели прочно в груди, образовав тяжелый, щемящий комок. И этот комок принадлежал только ему, и он не хотел его ворошить.
— Тебе это знать не положено, — выразил вслух свою мысль Афанасий и торопливо закурил.
Поезд притормаживал. Проводника позвали.
Поезд останавливался, утихали сквозняки в вагоне, далекое, вращающееся небо стало будто оседать и окутывать синью и поля, и леса, и поезд. Тихо тукали колеса. Вот потянулись какие-то постройки, склады, дома, шесты со скворечнями, голубые, дымящиеся ветлы — станция Чеса.
Вскоре пришел проводник и опять с откровенным любопытством спросил:
— Ну, чего?
