— Она у тебя ведь слабая, друг.
— Откуда тебе это известно, Кулек? Ты, как ни слово, в цель.
— Я цыган — держи карман, чтобы не было обман. Женщина — она всегда слабая.
— Значит, я дурак?
— Конечно, друг, дурак законный.
— Да ты как, ты че мне это говоришь, поболтать чтоб, али как? На́ сигареты, бери еще, кури. Ха-ха, вот задачу дал.
— Я тебе задачу дал? — удивился Кулек. — Ты сам себе задачу дал.
Афанасий встал, прошелся вдоль заборчика, оглянулся на Кулька и усмехнулся. Он почувствовал, почти физически ощутил, как освобождается от тяжести, которая давила его с третьего дня; он еще ничего не решил, но уже понимал, что будет что-то другое, новое, тихо хихикнул и засмеялся, потом расхохотался и сел рядом с Кульком.
— Ку-у-ля! — позвал женский голос.
— Меня, а? — сказал цыган и вскочил. — Меня зовет. Ну, друг, заходи. Дом вон, рядом со станцией, заходи, друг.
— А чего, конечно, зайду, — быстро ответил Афанасий, так, как будто и речи не могло быть об обратном.
Тень цыгана мелькнула в потемках, Афанасий оглянулся, ища свой поезд, и, не найдя его, ушел на вокзал. «Попадется человек», — радовался Афанасий и такую испытывал потребность рассказать кому-нибудь о том, что произошло, что даже растерялся от новизны возникшего желания.
В буфете вокзала, куда зашел он, стоял у окна мужчина и пил пиво. Афанасий взял две кружки и подошел к стоящему мужчине.
— Выпьем? — сказал Афанасий.
— Извините, я уже кончил.
— Совсем кончил?
— Как видите, я с поезда, была воблочка, дай, думаю, пивка глотну.
— Понимаешь, какой случай, — начал Афанасий и рассказал все мужчине, такому вежливому, внимательному, с удивительно круглым, мягким лицом и неморгающими серьезными глазами.
— Бывает, — сказал в конце мужчина. — Хотите, у меня осталась головка от воблочки. Нужно жабры ее положить за губу и пить пиво. Удивительно просто. Понимаете, обоняние чувствует и так хорошо.
Они уже выпили горьковатое, водянистое пиво, поставили на подоконник дымчатые тяжелые кружки, как в буфет влетел проводник.
— Через пять минут! — закричал неестественно громко он. — Поезд отходит! С третьего пути!
Афанасий и проводник быстро дошли до поезда.
— Ну, пока, — сказал Афанасий, — мне обратно.
— Как так! — закричал проводник с подножки тронувшегося вагона.
— Бывает, — сказал Афанасий тоном мужчины, с которым пил пиво. — Бывает.
Коля Байтугов сидел дома и смотрел в окно. После работы, жаркого дня и долгого сидения в садике с Митей Коловзиным, тоже, как и он, работающим в библиотеке, у него разболелась голова. Он знал, что, как и прежде, Митя станет долго и скучно говорить, затем предложит сложиться на четвертиночку, а ему будет стыдно и неудобно отказывать.
В комнате был тот особенный уют, который создается сумерками, когда тебя размаривает, и мысли становятся длинными, тягучими, и кажется, что ты прожил долгую, утомительную жизнь.
Вспоминался Коле разговор в садике, маленьком, с несколькими яблоньками-антоновками, кустарником вишен, тремя уступами сходящим с бугра, на котором стоял его дом. О чем говорили? О новой продавщице в бакалейном, о политике и о чем-то еще.
— Какая фигурка! — говорил Митя и самодовольно улыбался. С его лица не сходила ухмылочка. Он качал головой и задумчиво, тихо охал, дергая себя за густую черную шевелюру. Затем перескочил с продавщицы на секретаршу в райкоме, на жару, потом ругал председателя отдаленного колхоза и еще что-то плел, а Коля слушал и изнывал от пустой, ненужной болтовни, делая вид, что все это интересно, а сам ждал, когда же уйдет Митя.
И, словно уловив его мысли, редкими хлопками, а затем раскатисто, торопливо, будто боясь, что ему не дадут показать себя до конца, протрещал гром. Казалось, он перескакивал с тучи на тучу, а они, невесть откуда появившиеся, осторожно плыли туда, где было недавно солнце; их золотисто-багряные края пушились на время, затем густо, аспидно чернели. Видно было, как косая полоса дождя, развертываясь там и колышась, медленно плывет к районному городу. Вскоре заморосил мелкий, вопреки ожиданию, почти осенний дождик.
Они ушли в дом.
Здесь Митя начал все сначала, а Коля смотрел в окно, и ему почему-то вспомнилась умершая бабушка, которую хоронили точно в такой же дождь. Машина, на которой стоял гроб, буксовала, и провожающие толкали ее и ругали на чем свет стоит дождь. Коля думал о своей жизни, об отце, который где-то есть, но которого он не знает совсем. И всю недолгую жизнь, представлялось ему, он прожил не так, как хотел, пустил ее по пустякам. Хотелось чего-то большого, избавившего бы его от мелочей, от глупых и ненужных мыслей. Он стал думать о себе с таким неудовольствием, что ему мог бы позавидовать любой недоброжелатель.
