На огненной черте полностью

И снова луч прожектора осветил  г р у п п у  ж е н щ и н. Но это уже не безмолвная толпа. Слышится нестройный гул, в котором можно различить то всхлип, то слабый выкрик. Женщин неровным кольцом окружают  л ю д и  в  с о л д а т с к и х  ш и н е л я х. Женщины едят. Одни грызут сухари, другие слизывают с ладоней крошки, третьи скребут о дно котелков ложками.

Г о л о с а. Нет, нет, Павлик, достаточно…

— Что вы, мама, кушайте… И мне хватит… Нам ведь много дают…

— Ты вот, Нюра, махорку возьми… Мне ни к чему, а ты, может, на хлеб сменяешь…

— Отправят-то вас скоро?

— Кто его знает?..

— Нас-то не отпускают… А вы, мама, коли сможете, и завтра приходите… и послезавтра… каждый день…

— Николаю Ивановичу привет передай.

— Какому?

— Учителю.

— Помер он… Вчера…

А рядом с толпой стоит молодая женщина, с виду совсем ребенок. Рядом с ней пожилой солдат. В одной руке у него вещевой мешок, а вторую он протянул, подставив ладонь, чтобы женщина, которая стоит рядом и грызет сухарь, не обронила крошек. Это  К о ш к и н  и его дочь  О л я. Она поднимает голову, и Кошкин бережно ссыпает с ладони все, что на нее попало.

Г о л о с. Вторая! Строиться!

К о ш к и н. Вторая… Меня во вторую определили… Надо идти… А ты, дочка, завтра приходи… Слышишь ты меня?.. Слышишь?.. А, доченька?..

О л я. Слышу.

К о ш к и н. Придешь?

О л я. Приду…

Кошкин поцеловал Олю и побежал. В последний момент он оглянулся.

К о ш к и н (издали). Так приходи! Слышишь?! Приходи.

Кошкин скрывается в темноте.

О л я (про себя). Завтра… А будет ли завтра?..

Г о л о с  п о  р а д и о. Артиллерийский обстрел района продолжается.

З а т е м н е н и е. Метроном.

В классе нет парт, по стенкам двухэтажные нары. В строю  ч е т ы р е  к р а с н о а р м е й ц а. Перед ними  к о м а н д и р  в  п о л у ш у б к е.

К о м а н д и р. Это вся рота?

К р ы л о в. Так точно. Нас осталось четверо — рядовые Шустов, Казанцев, Воеводин и я — младший сержант Крылов.

К о м а н д и р. М-да… Вот что, младший, пойдите на кухню, получите паек на отделение.

К р ы л о в. На отделение?

К о м а н д и р. На шесть человек. Двоих я сейчас пришлю. Идите.

Крылов хочет идти.

Минуточку. Прошу всех запомнить — соль, перец, горчицу употреблять запрещаю. Поймаем, будем наказывать по военному времени. А то жрут черт знает что, а потом или в госпиталь, или туда, за ограду, на кладбище. Понятно?

К р ы л о в. Понятно.

К о м а н д и р. Идите.

Крылов уходит.

А вы, товарищи, располагайтесь, отдыхайте. (Уходит.)

Пауза. Шустов потянул носом.

Ш у с т о в. Слышите?

В о е в о д и н. Чего «слышите»?

Ш у с т о в (блаженно). Капуста…

К а з а н ц е в. Ведь условились о еде не говорить… Условились, кажется…

Ш у с т о в. Не могу молчать, хоть убей. (Снова потянул носом.) Капуста… Могу с любым поспорить на пайку хлеба или на десять папирос… Удивительно вкусная вонь… (Опять потянул носом.) И с кем угодно могу поспорить — это квашеная капуста… Она года три пролежала в бочке, и сейчас из нее варят щи… Самые вкусные щи на белом свете…

К а з а н ц е в. Шустов, мы же договорились…

В о е в о д и н. Пусть говорит. Пусть он говорит. Мне, например, уже неважно, что именно мы будем есть, а важно, чтобы это была еда. Кислая ли, сладкая, соленая или горькая, только бы еда… Только бы еда, которой можно набить брюхо. Только бы приглушить это чертово… это змеиное… это сосущее чувство голода… А вкус… запах… Что там вкус… Это давно потеряло для меня значение.

Ш у с т о в. Сейчас поесть бы да выспаться. Больше ничего и не надо… Ничего.

Входит К р ы л о в. Он несет в руках хлеб — ком, похожий на глину, — и на нем несколько кусочков сахару. За ним входят двое пожилых солдат. Это  К о ш к и н  и  Д а л ь с к и й.

К о ш к и н. Это вторая, что ли?

К р ы л о в. Вторая.

К о ш к и н. Принимайте пополнение. Рядовой Кошкин.