Мне скажут — Армия…                      Я вспомню день — зимой,январский день сорок второго года.Моя подруга шла с детьми домой —они несли с реки в бутылках воду.Их путь был страшен, хоть и недалек.И подошел к ним человек в шинели,взглянул — и вынул хлебный свой паек,трехсотграммовый, весь обледенелый.И разломил, и детям дал чужим,и постоял, пока они поели.И мать рукою серою, как дым,дотронулась до рукава шинели.Дотронулась, не посветлев в лице…Не ведал мир движенья благодарней!Мы знали  в с е  о жизни наших армий,стоявших с нами в городе, в кольце.

С о л д а т.

…Они расстались. Мать пошла направо,боец вперед — по снегу и по льду.Он шел на фронт, на Нарвскую заставу,от голода качаясь на ходу.Он шел на фронт, мучительно палимстыдом отца, мужчины и солдата:огромный город умирал за нимв седых лучах январского заката.Он шел на фронт, одолевая бред,все время помня — нет, не помня, зная,что женщина глядит ему вослед,благодаря его, не укоряя.Он снег глотал, он чувствовал с досадой,что слишком тяжелеет автомат,добрел до фронта и пополз в засадуна истребленье вражеских солдат.

Исчезают Женщина и Солдат. На сцене опять казарма. Ночь. На нарах спят красноармейцы, и лишь лежащие по соседству  К а з а н ц е в  и  Д а л ь с к и й  тихо разговаривают. Дальский что-то не то шьет, не то штопает.

К а з а н ц е в. Нет-нет, он очень плохой человек, раз решил обобрать старуху. И я… Я хотел его за это убить…

Д а л ь с к и й. Понятно… И теперь жалеете, что не убили?

К а з а н ц е в. Нет, просто думаю…

Д а л ь с к и й. Думайте, мой дорогой, больше думайте… Все ничто перед живым.

К а з а н ц е в. Но ведь он, могильщик этот… Он же скот…

Д а л ь с к и й. Конечно, скот… Но с другой стороны, что ему делать, дорогой мой? Что?.. Человек в отчаянии всякую подкормку ищет. Вы же сами говорите — и у него трое ртов и каждому дай…

К а з а н ц е в. За то и пожалел…

Д а л ь с к и й. А вот вы мне скажите, почему наш город… Наш прекрасный город… Город, в котором лично я люблю каждый, простите, булыжник… почему он должен сам себя жевать?..

К а з а н ц е в. Это ясно — война…

Д а л ь с к и й. Спасибо. Большое вам спасибо. А я вот и не знал… Вы мне еще про Бадаевские склады расскажите — сгорели, мол, потому и пухнем… Слушайте, ну почему мы так врать друг другу любим?.. Вот вы говорите: «война»… Но ведь о войне до войны нужно думать… И вот что я вам еще скажу: что бы ни было, хоть война, хоть мир — думать о живом нужно, а не про то, как его шлепнуть… Пока в нем живое — он человек, а как в землю ляжет, — ничто. Ни он вам, ни вы ему. Уж вы мне поверьте, дорогой.

К а з а н ц е в. Странно, но я раньше никогда не думал о смерти. Сколько раз видел ее, а не думал…

Д а л ь с к и й. Раньше и я не думал. А зачем о ней было думать? До войны-то?.. Я, например, о ней не думал. Я работал. Работал, вы только не смейтесь, в кукольном театре. Играл для детей. Я очень люблю детей. И куклы сам делал. Не таких, конечно, как эти — получше.

Дальский показывает Казанцеву свое шитье — это небольшие куклы — девушка и юноша.

А теперь… Как теперь не думать о ней, о костлявой… Когда она тут, рядом… Мне один старый приятель рассказывал: звонит какой-то генерал с фронта в Смольный — не могу-де линию держать, потери большие, давайте подмогу. А Смольный и отвечает: знаете, генерал, зачем мы саперов у вас взяли?

К а з а н ц е в. Зачем?

Д а л ь с к и й. А затем, что они на Пискаревке могилы роют. Приезжайте, посмотрите, у кого потерь больше, у вас или у населения… А ведь оно в атаки не ходит.

Перейти на страницу:

Поиск

Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже