У графа де Руа была сложная и запутанная жизнь. Точнее, он вел одновременно несколько жизней, и в каждой из них его поведение должно было соответствовать занимаемому месту. Он ощущал себя актером, играющим главные роли сразу в нескольких спектаклях и вынужденным надевать то маску шута, то короля, то Зевса-громовержца, и при этом, не дай Бог, что-то напутать, вложить в уста одного героя реплику другого. Б жизни богатого придворного, занимающего твердое положение рядом с троном величайшего из королей, мудрейшего из монархов (как его принято называть), Людовика Четырнадцатого, граф вынужден был вести себя легкомысленно, ветрено и высокомерно, тщательно соблюдая правила, присущие этой среде. А в свете показалось бы просто странным, если бы молодой богатый вельможа не имел дамы сердца, лучше замужней, к которой нужно красться под покровом ночи и посылать нежные записки, предоставляя этим пищу для сплетен.
Отношение к графу при дворе и так было несколько настороженным. Слава путешественника и воина выгодно отличала его от когорты лизоблюдов и бездельников, готовых на любые интриги и мерзости, лишь бы немного приблизиться к трону и урвать свой кусок в виде щедро раздаваемой рукой короля земель, состояний и привилегий. В Ги де Руа чувствовалась целеустремленность. В отличие от других, он знал, для чего живет, что в среде придворных выглядело просто неприличным. Кроме того, о нем ходили невероятные слухи, пищу которым давал круг его общения. В него входили и монахи, и чернь, и пришельцы из разных стран, и просто сомнительные типы, на лицах которых не было написано почтения к законам. Однажды недруги графа попытались обвинить его в государственной измене. Ги де Руа был объявлен шпионом испанской короны (в ту пору с Испанией велась очередная война) Его хотели надолго заточить в Бастилию, но провел он там всего три дня. Граф убелил в своей не виновности августейшую особу и еще более укрепил свое положение.
Чтобы не усугублять сплетни и слухи вокруг своей особы и перевести их в безопасную сферу, граф не уставал демонстрировать пристрастие к шумным компаниям и пирам. Он завел себе даму сердца баронессу Анжелику де Клермон, двадцатитрехлетнюю красотку, отличавшуюся непроходимой глупостью и животной страстностью. Она требовала множества хлопот и отнимала немало времени.
— Вы не против, мой милый друг, если во время беседы с вами я буду одеваться и готовиться к новому дню, — проворковала Анжелика, возлежавшая в тонкой ночной рубашке среди мягких подушек, разбросанных на диванчике. — У меня сегодня очень много дел. Ах, эти дела — как же они скучны и однообразны… Вы не представляете, сколько сил они отнимают.
— О, сегодня вы бледны, как никогда, — улыбаясь, поддакнул граф, чувствуя, что раздражение в нем продолжает нарастать.
Он устал. В последнее время у него возникло столько неприятностей, а в будущем их предвиделось еще больше. И ему не хотелось тратить драгоценное время на никчемные разговоры. У Анжелики дела — подумать только! Уж граф-то прекрасно знал, что все ее дела сводятся к примерке новых платьев, приемам, беседам с такими же наседками, а главное, к передаче и обсуждению сплетен и досужих домыслов.
Ох эти сплетни — любимое занятие французского двора! «А правда ли, что карету герцога Ларошфуко видели ночью у дома мадемуазель Виктории?» — «Конечно же, правда!» — «Действительно ли король подыскивает себе новую фаворитку, разочаровавшись в старых?» — «Несомненно!» — «А правда ли, что герцогиня Бургундская покупает нюхательный табак в лавчонке мошенника Жака?» — «После того как она дважды купила там табак, у Жака нет отбоя от покупателей. Все хотят нюхать тот же табак, что и герцогиня».
— Эти вечные заботы старят, — вздохнула Анжелика. — Того и гляди, на лице появятся морщины, и тогда вряд ли на меня будут заглядываться мужчины — Она кокетливо стрельнула глазами.
— Вам это не грозит, отрада очей моих, — выдавил граф сквозь зубы. — Вашему прекрасному лицу Господь дал лучшее, что было у него в запасе, и вряд ли он станет унижать венец своего творения преждевременной.
— Ох, вы не правы! — В голосе ее звучали нотки восторга. Все-таки граф умеет подарить комплимент так, как не может никто. — А я действительно настолько бледна?
— Ваша кожа бела, как первый снег, выпавший на мостовые парижских улиц.
— Это ужасно! — воскликнула Анжелика, хотя видно было, что слова поклонника льстят ей — бледность считалась в свете хорошим тоном. — Может, я больна? Скажите, мой друг! Вы ведь знаток медицины.
«Как же, больна. Ты здорова, как скаковая лошадь твоего мужа!» — подумал граф, чувствуя, что начинает звереть. Но он лишь расплылся в широкой улыбке и прошептал:
— Возможно, вы и больны. Но смерть еще долго не приблизится к вашему ложу. Причина недомогания вашего — переутомление. Вы слишком печетесь о делах других людей.
— Это верно, мой дорогой де Руа.
С помощью подоспевших служанок она начала облачаться в неудобное платье, обошедшееся в целое состояние.
