– Хорошо. Я обещаю вам и вашим подчиненным жизнь, если вы окажете вот этому человеку квалифицированную медицинскую помощь. Такую, после которой он точно сможет не только жить, но и улыбаться и двигаться. Я понятно излагаю?
– Да-да… Я понимаю.
– Сейчас вы объясните своей помощнице, пусть она принесет все необходимые для операции инструменты и лекарства и ассистирует вам. Для надежности дела я схожу с ней. И будьте благоразумны, доктор Юрген! Если вы причините вред раненому или попытаетесь поднять тревогу, я уничтожу вас, ваших девочек и сожгу к чертям собачьим весь ваш центр. Вам это ясно?
Глаза Пешковой блестели, сжатые губы посинели, вена на виске взбухла. Но рука по-прежнему твердо держала пистолет. Если бы не ее живот, девушка напомнила Валькирию.
Юрген и не помышлял о побеге или вреде русским – благородная натура его была другая. Да и работа такая – помогать всем больным и раненым. Он кивнул и, с трудом приходя в себя, начал отдавать распоряжения медсестре, при этом бегло осматривая загноившуюся рану Машкова. Лиза и без него знала, что пуля сидит в теле, что весь левый бок сержанта представляет ужасное зрелище и не внушает надежды на успешный исход операции и скорое выздоровление. Но помочь командиру группа была обязана.
– Вася, держись, только не отключайся! Нельзя. Сам понимаешь. Я быстро… я сейчас. Ты только держись, командир!
– Иди, Лизок… Иди… Я в порядке. Я нормалек, – Машков выпростал из-под себя руку с пистолетом, положил ее вдоль туловища, чем смутил врача, – доктор, это не для вас, это я для себя. Если что…
Женщины удалились, Юрген стал мельтешить по кабинету, готовить бинты, тампоны, спиртовые бутыльки, зашторивать окна, включил свет. Он часто останавливался, будто размышлял о дальнейших действиях или оценивал положение. Но тут же продолжал суетиться дальше.
Вскоре вернулись медсестра и Пешкова, стали помогать доктору Юргену. Машков принял спирта внутрь, закусил губу и сжал кулаки. Оружие снова оказалось в кобуре, несколько мешая хирургу, молчаливо принимавшему все телодвижения русского. Операция началась.
– Твою мать!.. – Машков, спускаясь по лестнице из больницы, оступился и от боли в боку ругнулся.
Поднимающаяся наверх незнакомка опешила, стала принимать влево, сторонясь странного офицера, выкрикивающего русский мат. Старик с корзиной нахмурил лоб, руки его задрожали. Он спешно ретировался и быстро потопал по мощенному булыжником тротуару прочь. Может, даже оповестить жандармов.
Сержант заиграл желваками, рука потянулась к кобуре, но стрелять в случайных свидетелей, да еще стариков и женщин, он не мог, не имел права. Хотя гуманными правами диверсанты не были наделены.
– Серега, живей заводи! Уходим.
– Понял. Есть.
Мотоцикл рванул с места, чуть задержался возле подводы.
– Лиза, Степаныч! Уходите в лес. Ждите нас на точке «два». Настройтесь прикрыть нас в случае шумного отхода, но если до полуночи не появимся, уходите на последний объект сами. Там по обстоятельствам. Я, кажись, хвост нагрел!
– Как рана? – поинтересовалась Пешкова, восседая на соломе.
– Жить буду… Недолго только.
– Доктор что?
– Отдыхает… С полчасика… Вместе с медичкой своей. Все, сваливаем разными улицами.
– Командир, живи давай! – бросил Сергачев и подмигнул.
– Постараемся. Серега, жми.
Мотоцикл затарахтел и помчался вправо. Телега потащилась влево.
Над разведчиками нависала угроза…
…Колонна военнопленных медленно двигалась по окраине Инстербурга с юга на север. Около двухсот красноармейцев гитлеровцы выгрузили в полдень на станции, а теперь вели мимо местечка Георгенбург, позволив на короткое время полюбоваться красотами местных замков и садов, подышать свежим воздухом и половить лучи солнца. Два дня пути в закрытых вагонах, в духоте и смраде, под лаем собак и криками фашистов, без еды и со скудными запасами воды вымотали пленных до невозможности. Они понуро плелись по выложенной камнем улочке, иногда бросая ненавистные, еще реже любопытные взгляды на шарахающихся горожан и местные достопримечательности. Взвод солдат СД с двумя мотоциклетами и полудюжиной собак выглядел бодрее, внимательно следя за подопечными. Не дай бог, побег, коих уже случалось на памяти охранников множество, или посягательство на жизни и благополучие пруссаков, проходящих мимо.
