— Авас канан! Авас кири (берегись справа, берегись слева)!
Мне очень хочется дополнить свои воспоминания известным кратким словом по их адресу. Но я не знаю, как оно звучит по-индонезийски (впоследствии я выяснил, что в данном вопросе этот язык, столь богатый во всем остальном, имеет досадный пробел).
И вновь начинаются эти страшные прятки. Я стараюсь незаметно приблизиться к тому месту, откуда раздается сопение, но буйвол сам идет мне навстречу и вновь проходит совсем рядышком. Так слыша, но не видя друг друга, мы несколько раз описываем концентрические круги в травяном море. В конце концов мы оказываемся по обе стороны большого обломка песчаника. Я решаю обойти его.
— Сзади, туан!
Буйволу, как видно, пришла в голову та же мысль, и он идет следом за мной. Из охотника я превращаюсь в дичь, но зато теперь могу не искать, а поджидать своего противника. Прижимаюсь боком к скале, так, чтобы видеть зверя, и в то же время оставляю себе место для бегства, если, не дай бог, проклятый патрон не выстрелит.
Подняв ружье, я замираю, стараясь различить волнение травы сквозь пот, который застилает мне глаза и собирается каплями на концах ресниц. По-прежнему никого. Он вслушивается в малейший звук, и я едва дышу, уповая лишь на то, что ему не взбредет в голову огибать скалу с другой стороны. Люди мои тоже замолкли, возможно, потому, что не видят нас. У меня подводит живот точно так же, как когда-то проказником-лицеистом меня отсылали к директору, и я стоял, не решаясь постучать, перед дверью кабинета.
И вдруг зверь делает рывок вперед, вернее, собирается кинуться, ибо стоял так близко, что едва сделал пару шагов, его голова пробивает тонюсенький травяной барьер, разделяющий нас. Взгляды наши встречаются, и он пригибает голову, чтобы страшнейшим ударом смести все на пути. Но я успеваю вскинуть к плечу карабин и с единственной мыслью о патроне (только бы сработал) поспешно направляю ствол ему в лоб, что категорически запрещается всеми специалистами по охоте из-за толщины костей в основании рогов.
Вам! Немецкие трофеи, оставшиеся от первой войны, еще раз подтверждают добротность изготовления, и огромная черная масса рушится наземь, поверженная десятью граммами свинца, что ударили в мозг сквозь крохотную дырочку над глазом. Один из рогов с хрустом ударяет о скалу. Все кончено.
Оба наводчика с радостными криками бросаются на жертву и старательно начинают пилить ей шею затупленными парангами. Наконец выбивается струя крови, особенно красная на черной шерсти животного, заливая траву и белые камни.
Открываю затвор карабина и в раздумье гляжу на гильзу: 1916. Пуля, которая могла бы убить отца, теперь спасла сына…
— Диа джахат бетуль, — комментирует старик.
Ну что ты, Хазинг, вовсе он не «совсем плохой», напротив, он храбро сражался: коррида длилась добрых двадцать пять минут. И этого благородного зверя мне жаль гораздо больше, чем многих его собратьев, подставлявших себя под пули, как коровы. Ханжество, скажут мне те, кто не понимает, что единственное оправдание охоте в нынешних условиях — это риск, которому время от времени подвергается охотник.
— Какую часть ты возьмешь? — спрашивает Хазинг, не склонный парить в небесах.
— Оставьте мне хороший кусок филе, — говорю я, словно перенесясь в свою парижскую мясную, — а остальное отнесите в деревню.
— Хорошо, туан, можешь возвращаться в Лохо Буайя, вечером, как разделаю, я принесу тебе мясо.
Но в тот вечер, также и в последующие дни, мы будем напрасно ждать своей части буйволятины, а нашему шеф-повару Петеру ничего не останется, как убрать изумительную алюминиевую кастрюлю, которую мы специально привезли из Парижа и хотели обновить по этому случаю. И когда староста Ринджы приходит за своим уколом, я первым делом наскакиваю на него:
— Что ж это такое! Я убиваю двух буйволов, прошу лишь крохотный кусочек для себя и своих друзей, а вы отказываете даже в нем!
— Я не забыл, туан, и велел сразу отложить вашу часть.
— Почему же ее не принесли?
— Мы собирались как раз это сделать, но она успела протухнуть, и ее пришлось выбросить…
Ну что можно возразить на этот неопровержимый довод? Что не следовало дожидаться, а прислать ее в тот же день?
Но мне не хочется продолжать спор, и мы предлагаем старосте чашку чая. Потягивая чай, он с интересом пробегает взглядом по нашим вещам и останавливается на мотке стальной проволоки для охоты на акул:
— Отдай мне эту проволоку…
Я решаю воспользоваться случаем:
— Это особая леска, очень дорогая, так что, если бапа желает ее, я не смогу ему сделать укол, придется ему выбирать — либо то, либо это.
Лоб старика морщится. Жестокая дилемма: укол, который, как он думает, возвратит ему юношескую силу, или стальная проволока, которая стоит добрых пару сот рупий у китайца на Лабуанбаджо? Наконец он вздыхает:
— Лучше проволоку.
Чудесно! Вот мы и отделались разом от укола и от стальной проволоки, которая нам совершенно ни к чему. И староста тоже уходит в восторге от удачной сделки.
