Мама была обижена и растеряна. Она хотела взять все, что предлагали. Восторгалась косметичкой, в которой лежали ложечка для обуви, маска для сна, тапочки. Мне было с ней неловко, если честно. Даже стыдно. Рядом сидела женщина, по виду мамина ровесница, профессиональная переводчица. Мы разговорились, мама меня ревновала. Переводчица рассказывала про сына, внуков, что скоро поедет на конференцию, про то, как читает Шекспира в оригинале, чтобы поддержать язык. Та переводчица была милой. Ей звонил сын, в трубку кричали внуки. Она отвечала, что сначала заедет на работу, потом еще куда-то, а потом уже к ним. Да, подарки привезет. Когда мы уже подъезжали к вокзалу, мама тайком упрятала в свою сумку свой дорожный набор и тапочки, прихватив и мои. Меня это покоробило.
После того, как мама вышла на пенсию, она никуда не ходила. Разве что до магазина, аптеки и сразу домой. Поездка, которую я организовал, ее уже удручала, она страдала, а не получала удовольствие. Потом были Питер, Мариинский театр, Царское Село, Екатерининский дворец, Александровский. Мама твердила, что все не так, не как раньше. И парк другой, и люди другие. Царскосельский лицей оказался на ремонте, мама заплакала. Я не понимал почему. Все же было отлично – мы много гуляли, как она и мечтала. Ходили на экскурсии, навесив на себя наушник с аудиогидом.
Та поездка, которую я планировал, желая сделать маме подарок, обернулась кошмаром. Она без конца жаловалась. Ей все не нравилось – погода, природа, квартира, которую я для нас снял. Квартира была новая, со свежим ремонтом, двухэтажная. Там имелось все и даже больше – от кофеварки до душа с несколькими режимами. Огромный телевизор со всеми возможными каналами, чтобы смотреть кино и сериалы. Даже электрический камин, задорно мигавший огнями. Полы с подогревом, огромная кровать с ортопедическим матрасом. Я все это рассказывал маме, чтобы она не беспокоилась. Но она, войдя в подъезд, резко остановилась.
– Я туда не пойду, – объявила она.
– Почему? – удивился я. Если честно, я уже сам себя корил за то, что решил все это устроить. Хватило поезда. Когда я помогал женщине-переводчице достать чемодан, мама смотрела на меня так, будто я в тот момент отказался от родства.
– Ты разве не чувствуешь? Здесь пахнет газом! – воскликнула мама.
Да, дом был старым, на газовом отоплении. Действительно немного пахло газом.
– Зато не пахнет мусоропроводом. Смотри, его вообще убрали, – я показал маме заколоченную дверь, где раньше, по всей видимости, находился мусоропровод.
– И как я буду готовить на газовой плите? – воскликнула мама.
– Тебе не придется готовить. Мы будем ходить в рестораны. Даже на завтраки. Тут рядом есть прекрасное место, работает с девяти утра, – ответил я.
Маму ничего не радовало – ни камин, ни душ, ни возможность лежать на диване и смотреть любые фильмы. Она села за стол и весь вечер говорила о том, что круглые обеденные столы очень неудобны. Почему нельзя ставить обычные, квадратные, как раньше?
Мама спала плохо. Я это слышал и тоже не мог уснуть.
– Ты плохо спала? – спросил я на следующее утро.
– Конечно. Кто нормально спит в подвале? – возмутилась она.
Нижний этаж квартиры действительно раньше был подвалом, но теперь полностью переоборудованным в шикарную комнату.
В Екатерининском дворце маме было душно и мешали группы туристов. В парке – холодно и промозгло. В Александровском раздражал голос экскурсовода, на даче Пушкина немного приказные интонации смотрительницы – проходите сюда, поднимайтесь на второй этаж.
– Мам, смотри, у Пушкина на даче в кабинете тоже был круглый стол, – пытался пошутить я.
– Совсем не смешно, – ответила она.
Как всегда.
По дороге назад мама молчала. Мне, конечно же, было обидно. Я старался хоть раз ей угодить, порадовать, развлечь, в конце концов. Но она осталась недовольна. Я опять ее разочаровал. Возможно, это просто такое свойство характера – ничего не нравится, ничто не в радость. Но я видел фотографии мамы студенческих времен. На них будто другой человек – она улыбается, хохочет. На всех фотографиях. От той девушки с широкой улыбкой и радостным взглядом давно ничего не осталось. Во всяком случае, я не мог припомнить, когда мама хотя бы улыбнулась, не то что засмеялась. Я спросил у отца, всегда ли мама была такой. В смысле, недовольной. Он пожал плечами:
– Я не помню, если честно.
Я ему не поверил. Конечно, помнил. И наверняка за что-то в нее влюбился, испытывал как минимум симпатию. Я спросил у отца, почему он не сразу меня признал.
