Она даже не видела, как разошлись гости. И вот Симка стоял перед ней на коленях, целовал каждый ее пальчик и бормотал нежные слова. А в сознании Юны горели слова: «Уничтожу! Уничтожу!»
…Ей казалось, что только так она должна поступить, чтобы никогда к Геннадию не возвращаться, даже в мыслях!
Уже поздно ночью Серафим вышел в кухню. Юна соскочила с кровати и спешно натянула платье.
— Надо домой, — пряча глаза, сказала она спокойно вошедшему Симке и удивилась своему спокойствию.
— А у меня в одиннадцать утра самолет, — улыбнулся он. — Наша группа летит в Крым.
Он нервно зашагал по комнате. Затем приблизился к ней, обвил руками ее шею и прижал Юну к себе:
— Я никогда не видел моря. Понимаешь, первый раз!
Юна стояла с безразлично повисшими руками. Серафим приподнял ее подбородок, попытавшись заглянуть в глаза. Юна отвернулась, отстранилась.
— Ну, хочешь, я не полечу? Останусь в Москве, с тобой?
Но Юна, высвободившись из его объятий, быстро заплела распущенные волосы, так, как ее научила Фрося. И неожиданно произнесла не без хвастовства:
— А мы через две недели переезжаем. Завтра я в музыкальное училище пойду. С тетей Женей. Покажемся. Вопрос о приеме решен…
Зачем ей нужно было хвастать? И хвастовство ли это было? Вероятно, ей просто захотелось самоутвердиться, показать, что произошедшему она, Юна, особого значения не придает.
Утро того же дня изменило все в ее жизни.
Ни голоса, ни выстрелы, ни грохот проходящих танков — ничто не доносилось сюда, в этот уголок, отстраненный от мира. Небольшая поляна была залита утренним солнцем, ласковые, мягкие лучи которого пробивались сквозь густые ветви деревьев и кустарника. Солнечные блики скользили по желтым чашечкам куриной слепоты, выцветшим незабудкам, клеверу. Тихо перешептывались травы, испарялась утренняя роса. Всюду был покой. Его не нарушали короткие трели дрозда и привычная суета муравьев. Открывавшаяся им голубизна неба казалась бездонной — ни облачка на нем.
— Как я скучала без тебя!.. — шептала Фрося.
Ее голова покоилась у Василия на плече, а он травинкой осторожно водил по ее лицу.
— Как же я скучала!.. — повторяла она снова и снова.
Он молча улыбался, продолжая водить травинкой. Фрося взяла его руку, поднесла к губам:
— Люблю твои руки, твое дыхание люблю. — Она приложила голову к его груди. — Хочу улететь с тобой. К звездам подняться… Обними меня… Не отпускай больше… Ты жив, мой любимый.
Вдруг Фрося почувствовала удар и услышала грохот. Василий исчез, она перестала его ощущать. Его не было теперь рядом.
— Не уходи, — крикнула Фрося, — я так счастлива с тобой! — но образ Василия растворился в небесной голубизне. — Я еще не все сказала, — уже шептала Фрося. — Наша дочь стала взрослой. Она…
Грохот разорвал безмолвие. Языки огня, пожара, чернота разверзшейся земли и неподвижная голубизна неба смешались. Ее сердце остановилось.
Еще совсем недавно, разморенная от монотонного покачивания автобуса, солнца, бьющего в лицо, Фрося, прикрыв глаза, прислонилась к окну. А теперь она медленно безжизненно валилась набок. Тонкая красная ниточка струилась по ее лицу.
Автобус стоял, уткнувшись в фонарный столб. Солнечные лучи больше не отражались от нагретого стекла. Его не было — несколько острых осколков торчало в проеме окна.
У грузовика, врезавшегося в автобус, не сработали тормоза.
— Какая нелепая смерть, — говорили соседи по дому. — Надо же: пережить войну — и погибнуть в автобусе.
Хоронили Фросю всем домом. Ни одной слезы не уронила Юна. После кладбища она сразу пошла в парикмахерскую.
— Отрежьте мне косы, — сказала она сухо.
Когда увидела одну косу в руке мастера, поняла — детство кончилось. До этого была одна жизнь. Была жива мама. Теперь все другое, теперь все решения надо принимать самой. На улице Юна стала запихивать косы в сумку. Потом поспешно вернулась в парикмахерскую.
— Вот, возьмите. Мне они не нужны, — и она протянула парикмахерше косы.
Что заставило ее тогда их остричь? Воспоминания с годами теряют свои четкие очертания, расплываются в дымке времени. Может быть, таким образом попыталась тогда очиститься перед памятью Фроси? Или, может быть, надеялась утвердиться в своей самостоятельности? На эти вопросы уже не ответить — ушло, истаяло.
На новую квартиру перевозили Юну Паня, Рождественская с мужем и Курбаши.
— Женька, ты куда ево ставишь? — покрикивала Паня на Рождественскую, когда та футляр от патефона поставила на коробку с посудой. — Ейное это приданое! А ты, девка, исть будешь у меня, если нечего, — обернулась она уже к Юне. — Сволочей много…
И поняла тогда Юна, что Паня зовет остаться с ней, что всегда она ее накормит, когда будет трудно.
— Да не на край земли отвозим, — ответила за Юну Рождественская, вскидывая заметно располневшие руки к вискам, — вот мебель перевезем, а Юночка пока у нас поживет. Что ей там одной делать?
