Сказать, какие слова пришли мне тогда на ум? «Твой ход!» Но разбить женское сердце, исковеркать жизнь, и кому – Аделе, старому товарищу? Нет! Я вспомнил, как однажды в Чандрапуре мы нашли в постели кобру. Другое дело, конечно, а все-таки тоже связывает, сами понимаете. Только что такое кобра против богини? Да если бы не эти чертовы агитаторы…
Я крепился изо всех сил. Избегал ее все воскресенье. Наутро вышел в холл – она там, подметает лестницу. С щеткой и совком. Ну и сами понимаете. Адела была в гостиной.
– Адела, – говорю, – мне надо в город, повидаться с Дикки Уизвергом.
Она учуяла неладное. Дикки Уизверг мне особо нужен, когда я попадаю в переделку. Мы с ним бывали в крутых переделках.
– Езжай, – говорит. – Возвращайся в двадцать сорок пять.
– Ладно, – говорю, – буду к сроку.
Поехал в город, отправился к Дикки. Рассказал ему все и говорю:
– Надо делать выбор. А у меня не хватает духу.
Он говорит:
– Рекомендую компромисс.
Я говорю:
– Что?
Он вроде как подмигивает. И говорит:
– Слова нет, так и спору нет.
Я говорю:
– Что?
Он говорит:
– Что глаза не колет, то и сердце не печалит.
Я говорю:
– Дикки, мы с тобой побывали в крутых переделках. Но ты, оказывается, грязный и мерзкий циник. Ты не знаешь, что такое порядочная женщина, и лучше бы я с тобой ни в каких переделках не бывал.
Вышел от него и вспомнил про Свини Гавкинса. Свини в нашем клубе на руках никогда не носили, это уж точно; но я почему-то подумал, что Свини – тот самый, кто мне нужен: такая была интуиция. Я его разыскал. Рассказал ему все.
– Джек, – говорит он, – тут нечего и думать. Дело ясное как день. Карты сданы – твой ход.
Замечаете? Те самые слова, что пришли мне на ум. Я понял, что он прав. И пожал ему руку.
– Свини, – говорю, – мы с тобой почти что ни разу не бывали в крутых переделках, но если я снова попаду в переделку – надеюсь, ты будешь рядом.
Вернулся домой. Пошел поглядел на нее – для пущей надежности. И позвал Аделу в логово.
– Адела, – говорю, – держи марку. Ты – дочь солдата.
Она говорит:
– Да, Джек. И жена солдата.
– Это, – говорю, – верно. Пока что так.
Она говорит:
– Не хочу верить, что у тебя другая женщина.
– И не верь, – говорю. – Это богиня.
Она говорит:
– Понятно. Значит, теперь я всего лишь мать двух сыновей солдата.
– Славные, неиспорченные ребята, Адела, – говорю я. – Как пара горячих, породистых, резвых терьеров.
Она говорит:
– Да, неиспорченные. Они должны остаться со мной, Джек. И остаться неиспорченными.
– Бери их, Адела, – говорю я.
Она говорит:
– Держи марку, Джек. Их надо послать в подходящую школу.
– Да, Адела, – говорю я.
Она говорит:
– И надо, чтобы из школы они возвращались в подходящий дом. К подходящей матери. Знаешь, как они меня называют? – и при этих словах чуть не сорвалась. – Они меня называют «наша пригожая мать». Я ведь не смогу быть их «пригожей матерью», Джек, в штопаном прошлогоднем платье, как ты думаешь?
– Хорошо, – говорю я. – Мне ничего не нужно. Я буду жить на Вайкики или где-нибудь в тех местах. У моря.
Она говорит:
– Надо, чтоб тебе хватало на табак, Джек.
При этих словах я чуть не сорвался.
Потом, конечно, пришлось иметь дело с ее семьей, с ее юристами, от всего отказываться, лишаться всяческих прав, да еще эта Каррингтон-Джоунз жуткая стерва,– в общем, нахлебался. Я держал марку, подписал все бумаги, слова лишнего не сказал, дома глядел строго под ноги – не хотел путать в
Под конец они вынесли всю мебель. В моем логове остались только кубок за поло, клюшки для гольфа и я. Не важно – сейчас мы пулей на Вайкики, в те места. Черт побери, знаем мы, по чьей указке орудуют эти прихвостни. Антианглийская деятельность!
Я позвонил Глэдис. Она явилась. Я взглянул на нее. И вдруг слова так и посыпались. Случалось вам видеть накат огневого вала перед наступающим батальоном лучших созданий божьих? Так это было, точь-в-точь.
– Вот он я, – говорю. – Бери. Играй с моими усами. Хочешь – отстриги их. Они твои. И я к ним в придачу.
Она говорит:
– Что?
Я говорю:
– Все осталось за флагом. Все как есть. Адела. Дети. Старый генерал – отменный старик, но бог с ним. Каррингтон-Джоунзы. Челтнем. Клуб. Полк. Деньги. И один тип, некто Падлоу – выпивал с ним в Чатна-клубе, – но опять же бог с ним. Я твой. Я видел тебя, обнаженную, на берегу моря рассвет и тому подобное. Надевай шляпу, Глэдис. Мы встретим этот рассвет. Мы отыщем этот берег. Там безлюдье – никаких туристов!
Она посмотрела на меня. Я, конечно, знал, что она удивится. Не хотел ей ничего говорить, пока Адела в доме. Соблюдал, сами понимаете. И так уже было сказано: «Непременно». И – «Отлично, сэр».
Я думал, она повторит свои слова. Повторит их не так, как раньше, будто мышка пискнула из норки тайком от шныряющих в комнате кошек – денежных, чинных, достойных, пристойных, таких-сяких-разэтаких, ну вы меня поняли, – не просто повторит, а скажет громко, победно, весенним, что ли, голосом.
