– Вы останетесь здесь, – сказал Амброуз секретарю, – а мы отправимся в наш домик в Провансе, где я превращу эту грубую глину в прекрасную древнегреческую вазу. Тем временем поразмыслите над новым сюжетом.
И они отправились в путь. Амброуз потирал руки. Когда они всходили по трапу на корабль, его жена снова проявила свою болезненную склонность к вздохам, но он этого не замечал. Однако у него самого вскоре появились причины вздыхать, поскольку, начав работать у себя в каюте, он обнаружил, что стиль его не столь изыскан, как он ожидал. В сущности, к концу плавания листы первоклассной бумаги оставались такими же чистыми, как и прежде.
Это снова повергло Амброуза в пучину отчаяния. Когда они приехали в Париж, он выскользнул из гостиницы и забрел в самое обшарпанное кафе, какое только смог найти. Там собирались наибеднейшие литераторы, лишенные сюжетов, денег, обожающих жен, детей-херувимов и всего остального.
Таких кафешек полно на задворках Парижа, и посетители там многочисленны и космополитичны. Амброуз оказался за одним столиком с молодым англичанином с лицом довольно нежным и почти прозрачным от крайнего истощения. Амброуз заметил, что в глазах молодого человека стоят слезы.
– Отчего, – спросил он, – у вас на глазах слезы?
– Я писатель, – ответил молодой человек, – а варвары-издатели плевать хотели на стиль, им подавай сюжеты о погрязших в скотстве мужчинах и женщинах. Так что можете понять, почему мне приходится жить очень экономно. Я составил свой скромный ужин из запаха дивных вареных рубцов, которые ест вон тот толстяк. Но тут вошел отвратительный газетчик, пристроился по соседству и принялся поливать все и вся вокруг таким журнализмом, что я был вынужден отсесть подальше. А есть так хочется!
– Какая незадача! – посочувствовал Амброуз. – Знаете что, я закажу себе порцию, а вы можете нюхать от души, сколько захотите.
– Безмерно вам благодарен! – воскликнул молодой человек. – Не знаю, с чего бы вам так облагодетельствовать совершенно незнакомого человека.
– Пустяки, – отмахнулся Амброуз. – А вы когда-нибудь жевали кусочек хлеба, обмакнутый в подливку?
– Да, конечно! – воодушевился сосед. – На прошлое Рождество. Это придало особую пышность моему стилю на целых полгода вперед.
– Как бы великолепно вы писали, – проговорил Амброуз, – если бы кто-то угостил вас тушеной говядиной!
– Я бы «Илиаду» сочинил! – вскричал молодой человек.
– А на ухе по-марсельски?
– «Одиссею».
– Мне нужен человек, – сказал Амброуз, – который мог бы наложить несколько завершающих штрихов на мою относительно современную, но все же великолепную задумку. У меня есть домик в Провансе с замечательной кухней…
Словом, вскоре этот несчастный целиком оказался у него в руках, словно белый раб в Буэнос-Айресе, накрепко опутанный обязательствами и займами.
Сначала молодой человек жил восторженным вкушением запахов, затем привык к кусочкам хлеба в подливке и наконец стал есть все, что давали, к вящему благу его тела и стиля. Однако он наотрез отказывался от шерри.
– Позвольте мне выпить коктейля, – просил он, – он придаст моей прозе современности и реализма, что особо желательно для сцен, происходящих в Америке.
«Более того, – подумал Амброуз, – это послужит связующим звеном, мостиком между ним и тем, другим». В согласии с этой мыслью он позвал жену, при появлении которой молодой человек сделал глубокий вдох.
– Смешай ему «олд-фэшнд», – попросил Амброуз.
Жена, как и прежде, широко раскрыла свои чарующие глаза и поглядела на мужа, на секретаря и на коктейль, от которого, как и прежде, тайком отхлебнула. «Возможно, я ошиблась, начав снова вздыхать, – подумала она. – Возможно, истинные причины для вздохов возникают у нас очень редко. У этого юноши такой вид, словно ему довелось много вздыхать, что печально для такой утонченной и нежной натуры. Интересно, знает ли он, где найти от этого лекарство?»
Жизнь, однако, состояла не из одних лишь развлечений. Книга быстро продвигалась и вскоре превратилась в бесспорно классическое произведение, достаточно захватывающее, чтобы увлечь самых закоренелых мещан, и написанное столь искусно, что поразило самых привередливых ценителей изящной словесности.
Продавалась книга, как горячие пирожки, и Амброуза восхваляли на каждом углу. В погребе собралась коллекция великолепнейших шерри. Жена его больше не вздыхала, даже когда они уезжали из Лонг-Айленда в Прованс или из Прованса на Лонг-Айленд.
– Приятно переменить обстановку, – говорила она журналистам.
Прошло совсем немного времени, и она добавила высшую радость ко всем удачам Амброуза, подарив ему крепыша-сына.
– Скоро, – говорил Амброуз, – он научится бегать мне навстречу, и ты снимешь нас на пленку. Он не настолько похож на меня, как надо бы – наверное, в нем проявляется твоя более грубая натура. Но, возможно, он исправится, или, может быть, в следующий раз у тебя получится лучше.
Конечно же, следующий раз случился, и Амброуз получил столь горячо ожидаемых двух детей-херувимов.
