Васька смотрел на него непонимающими глазами. Участковый дотронулся до лба ребёнка и сказал человеку, вошедшему следом за ним:
— Да он горит весь! Простыл что-ли?
— Скорее всего, на нервной почве. Лишь бы того… умом не тронулся, — ответил вошедший, — ну, чего? Оформлять его будем?
— А куда же его? Да, бедолага, не повезло тебе с мамашкой, — жалостливо говорил участковый, гладя мальчика по голове.
— Моя мама хорошая! — вдруг еле проговорил Вася.
— Ясно дело, какая ни какая, а мать! В детском доме тебе лучше будет.
— Я не хочу в детский дом! Мама сказала там плохо, — еле проговорил ребёнок.
— Хуже чем было здесь, уже не будет, — с сожалением ответил незнакомец.
— Михал Иваныч забирай пацана! Смотри, он сам не дойдёт, горит весь.
Васька не знал, куда они ехали не помнил, как доехали только очнулся он в палате с большими трещинами и облупленной краской на стенах. Сильно хотелось пить и есть. Но ещё больше малыш хотел к маме и бабушке. Он закрыл глаза, из-под ресниц хлынули слёзы. Слёзы обиды и безысходности, страха от неизвестности за своё будущее.
— Ты чего ревёшь? — Вася услышал чей-то голос и открыл глаза. Над ним наклонился подросток лет двенадцати.
— К маме хочу, — захныкал мальчуган.
— К какой маме? Которая старуху замочила? Так она того, уже там! — мальчик поднял указательный палец, к верху показывая на потолок.
Вася не понял кого его мама мочила и где это «там». Слёзы не переставая текли из его глаз.
— Есть хочешь? — спросил мальчишка.
— Да, — еле слышно ответил Вася.
— Сейчас, подожди! — парень скрылся за дверью. Через минут пять вернулся, неся в руках тарелку с наполненной серой смесью, и несколькими кусками серого хлеба в другой руке он держал стакан с непонятной мутной жидкостью.
— Держи! Овсянка! Я тебе две порции взял. Чай только без сахара. Ничего, съедобно. Ты давай, рубай! Надо, я ещё принесу! Это с обедом тяжело, а этого добра им не жалко! Наедайся. Тебя Васькой зовут? Я слышал. У тебя жар на нервной почве был. У меня тоже жар был. Мы с тобой почти братья. По несчастью, — горько усмехнулся мальчик.
— У меня тоже жар был, когда мой папаня мамку при мне на кусочки разрубил, — задумчиво рассказывал подросток, пока Васька уплетал невкусную, похожую на клейстер кашу.
— Хочешь, расскажу? Чего пугаешься? Страшно? Мне тоже раньше страшно было, а теперь нет. Ладно, меня Виталькой зовут.
Вася оторвался от еды, посмотрел на Виталика молча, махнул головой в знак согласия и ещё быстрее стал доедать кашу. Голод он не утолил, но вспотел от быстрой еды и почувствовал себя очень слабым и усталым.
— Спасибо Виталик, — еле слышно произнёс Вася, ложась в кровать.
— Расскажи, мне интересно, ты видел как мамка мочила бабку? Что, деньги искала? — всё допытывался Виталик.
— Мочила? — переспросил Вася, — как это?
— Ты чё? Ну, это она бабку грохнула? Убила бабку она?
Вася резко оторвал голову от подушки, привстал на локотки.
— Моя мамка никого не убивала! Это её убили! И бабушку! Ты сам мочил! Ты сам убил!
— Ладно, ладно тебе! Чего орёшь? Псих! Спросить нельзя. Откуда я знаю. Ты же в лёжку лежал. А тут милиция была. Тебя привезли и всё врачам рассказали. Я слышал. А ты что, видел, кто их мочил?
Вася не хотел рассказывать этому надоедливому Виталику, что он видел. А больше всего, ему не хотелось вспоминать всё то, что он уже пережил. Он боялся, что опять вспомнит лицо того страшного дядьки.
— Нет, не видел! Я ничего не видел!
— А откуда знаешь, что это не мамка порешила старуху?
— Знаю! Знаю! Она кричала мне, чтобы я уходил я и ушёл! Никого она не убивала! Она хорошая! И вообще мы с мамкой — москвичи!
— Ой, москвач нашёлся! Правда что ли вы из Москвы? А чего? Тут до Москвы не далеко, но и не близко, конечно. Да самим не попасть. Правда, при желании всё можно! А ты что, в Москву хочешь?
Вася сел на край кровати.
— Хочу. У меня и адрес есть. Чистопрудный бульвар, дом с колонами, квартира тридцать шесть.
— Адрес-то чей? — заинтересованно спросил Виталик.
— Мы там жили! Квартира на четвёртом этаже сталинки, — тихо ответил Васька.
— А что такое «сталинка»? — спросил Виталик. Вася пожал плечами, — не знаю.
— Жили! — передразнил его Виталик, — мало ли кто где жил? Жили, да пропили! — засмеялся Виталик, — квартирку-то маманя того, пропила, небось?
— Не знаю, — тихо ответил обессиленный Вася.
— Ложись. Ты, пацан, больше лежи, больше хлеба наворачивай. Сил набирайся. В детский дом попадёшь, будешь вспоминать этот рай. Я-то знаю. У меня, хоть бабка жива, но тоже не сахар. Жаль, ты не видел мочиловку. Я люблю послушать такие истории.
— Я в детский дом не пойду, — опускаясь на подушку, тихо сказал Вася.
— Ага, тебя спрашивать будут. Ты хоть знаешь, куда попал? Пока больничка, а отсюда тебя под белы ручки и в детдом.
— Я не пойду в детский дом, мама говорила, что там плохо, — ответил ему Вася и отвернулся к стенке.
