— Вы знаете, у меня память пропала. Я так думаю, потому, что я ничего не помню о себе. Я даже не помню своего имени.
— Ну, ты мать даёшь! — женщина глотнула из банки пива, — и звать тебя как, значит, не помнишь? — уже более миролюбиво стала спрашивать она.
— Не помню. Мальчики звали меня Леной.
— Какие мальчики? — подозрительно спросила женщина.
— Маленькие, Вася и Ванечка, — вдруг у Лёли полились слёзы, — мы с ними по вагонам ходили в метро, а сегодня они куда-то делись.
— Милостыню что ли собирали? Ну, чего ты! Не плачь, успокойся, — женщина погладила Лёлю по руке, — ладно, давай знакомиться, я — Светка, — сказала она миролюбиво. Увидев подходивших к ним шатающейся походкой таких же — с синеватыми отметинами под глазами двух женщин, строго предупредила их.
— Это моя подруга, зовут Лена. Кто обидит, будет иметь дело со мной, ясно?
— О! Уже и подруга! Вы посмотрите! Только обрисовалась и на тебе! — пыталась возмутиться одна из них с лицом, по которому нельзя определить сразу пол человека. На нём чётко вырисовывалась явная деградация, не оставляя ей шанса для возврата в нормальный человеческий облик. Она, неприятно кривляясь и размахивая руками, хотела подойти ближе к Свете, но та её остановила, грубо обозвав:
— Иди, иди, шалава! — и, махнув на неё рукой, продолжила разговор с Лёлей.
— Не обращай внимания на неё. Это Четвертушка. И мозгов у неё столько же. Такая шкура продажная! За четвертушку пойла мать родную продаст. Что же мне с тобой делать беспамятная ты моя? — видно было, что новой знакомой искренне жаль попавшую в беду женщину.
Четвертушка, окинув Лёлю оценивающим взглядом, зло посмотрела на Светлану, тихо почти про себя прошипела:
— Оторвусь я на тебе, придёт время. Деловую из себя строит. Прошмантовка московская, — но сплюнув, развязно раскинув руки, во всеуслышание выкрикнула, — ну что, ж! Кум свинье не товарищ!
— Ладно, дождь начинается. Пошли, промокнем! — предложила Светлана Лёле и они быстрым шагом пошли мимо здания метро, мимо оживлённой магистрали, мимо островка какой-то стройки. Рядом со строительством нового офисного здания стоял
четырёхэтажный старой постройки дом. В некоторых окнах ещё уцелели стёкла, поэтому дом казался снаружи пригодным для проживания. Скорее всего, как водится в России перед расселением жителей, дому был сделан ремонт для отвода глаз и списания не малых денег в карман чиновников. Об этом говорил свежеокрашенный фасад. Света провела Лёлю в комнату, в которой были целые стёкла на окнах. На полу лежал новенький линолеум, неизвестно как уцелевший и никем не содранный.
— Смотри, суки, как деньги делают, — Света подняла за угол кусок линолеума, под ним лежали прогнившие, столетние полы, — располагайся, не бойся. Здесь ещё не скоро ломать будут, перекантуемся какое-то время, а там видно будет.
Она подошла к дивану стоящему у стены, — Лен, будешь здесь кантоваться, поняла?
— Поняла, — тихо ответила ей Лёля.
— Да ты меня не бойся! Я сама не обижу и другим не дам. Давай, рассказывай, что помнишь, — она достала из сумки стоящей рядом с диваном банку пива и протянула Лёле.
— Спасибо, не хочу, поесть бы чего, — скромно попросила она.
— Вот, я дурья башка! Знаю же вас попрошаек, эти говнюки вас почти не кормят, чтобы жалобней просили. Сейчас соорудим обед, — она опять окунулась на дно своей сумки и на импровизированном столике из старого табурета и куска фанеры появилась банка с тушёнкой, шпроты и кирпичик чёрного хлеба.
— Кушать подано! Налегай!
Светлана ловко орудуя ножом, открыла банки. Спохватившись, что нет столовых приборов, игриво ударив себя по лбу, достала столовую ложку для себя и вилку для Лёли.
— Это у меня привычка с зоны осталась, иметь свои столовые приборы. Есть ещё одноразовые пластмассовые, но я их не люблю.
— С зоны? — удивилась Лёля.
— С неё родимой. Да ты не бойся. Всё уже в прошлом. Я даже досрочно освободилась. А то так бы шестерик и сидела от звонка до звонка.
— За что, Света вы туда попали?
— За убийство. Мужа зарезала. Да какой он мне муж? Заполонили Москву чернобровые красавцы. Влюбилась. Да, чего там говорить! Сама виновата.
— Не суди себя Света. За любовь судить себя нельзя. Судить надо за предательство любви, — задумчиво сказала Лёля.
— Почему ты так думаешь? Может, любила кого?
— Я так чувствую. Может и любила. Знаешь, наверняка любила. Потому, что я сегодня, когда вышла на Чистопрудный бульвар, вспомнила имя Алик. Так и подумала, вот Чистопрудный, куда мы часто бегали с Алькой!
— А я что тебе говорю! Вспомнишь! Обязательно всё вспомнишь! Ничего Ленка, и мы ещё своё возьмём! Ты давай налегай на тушёнку! Худая вон какая, бледная.
— Спасибо, ты тоже кушай, а то мне неудобно одной есть.
— Не хочется. Тебя встретила и даже пиво расхотелось. Ты знаешь, я же до смерти мамы вообще в рот не брала. Нет, Новый год, Восьмое марта там, и то, правда, бокал вина мой предел. Да и вино, не эта бурда. У меня папка знаешь, знаменитый авиаконструктор был. Ты ешь, ешь…
— Свет расскажи. Если тебе не тяжело вспоминать.
