— Царица Евдокия была виновна перед моим дедом? — воскликнул Пётр Фёдорович. — Ну, а разве моя жена не виновата передо мною? Разве она не интригует против меня? Разве она не коварна, не высокомерна? Разве она не считает себя умнее меня? Разве она не будет пытаться обмануть меня и царствовать вместо меня, когда я стану императором? Ага! — ещё страстнее продолжал он. — У меня, несомненно, есть столько же оснований заточить мою жену в монастырь и освободиться от нависших на меня цепей, как и у деда. Да мне даже не нужно было бы заточать её в монастырь: я просто выслал бы её за границу — обратно в Ангальт, в Цербст, в Штеттин, откуда она приехала. И кто осмелится помешать мне в этом? — воскликнул он, наполняя стакан мадерой и залпом осушая его.
— Я очень прошу ваше императорское высочество перестать! — сказала графиня, в то время как Понятовский старался не потерять самообладания. — Я не имею права выслушивать подобные слова. В чём вы можете упрекнуть великую княгиню?
— В чём упрекнуть? — неистово воскликнул Пётр Фёдорович. — Она презирает всё, что я люблю, во всем она идёт против меня, она думает, что всё понимает лучше меня, она хочет быть умнее меня, и, пожалуй, она хитрее и коварнее, но это — уже измена, когда жена хочет быть умнее своего мужа, в особенности если этот муж будет императором. Ты, Романовна, не стала бы так поступать; ты любила бы то, что я люблю, и жила бы так, как я живу, ты, даже став моей женой, постоянно оставалась бы моей подданной, и, если бы ты была императрицей, мне не пришлось бы церемониться с тобой, я мог бы делать с тобою всё, что захочу. Я мог бы не поцеремониться и с твоей славной шейкой, дав поиграть ею палачу... Да не бойся, не бойся!.. Пока твоя шейка заслуживает только поцелуев... А моя жена опирается на то, что она — принцесса, и, если бы вы могли заглянуть ей в сердце, вы могли бы видеть, что она воображает, как она со временем сделается настоящей императрицей и будет царствовать вместо меня. Но этого не будет, ей-Богу, этого не будет! По крайней мере, я могу выслать её, в этом мне никто не может помешать! Будь у меня хоть малейший повод, дай она какое-нибудь основание доказать её вину — тётка также не любит её — и я... Ради Бога, Романовна, найди мне средство освободиться от неё!..
С этими словами он притянул к себе графиню и с дикой страстью заключил её в свои объятия.
Графиня проницательно взглянула на Понятовского.
— Я прошу ваше императорское высочество, — сказала она, — перестаньте! Не со мной вы должны говорить так, я не смею выслушивать подобные мысли, подобные желания. У вас есть друзья, — продолжала она, как бы нечаянно указывая на графа, — им принадлежат сокровенные мысли вашего сердца. Это их дело позаботиться о том, чтобы будущий император всероссийский был свободен от всех оков!
— А разве ты — не мой друг? — спросил Пётр Фёдорович. — Впрочем, ты права, перестанем сейчас думать об этом, не будем портить чудное мгновение, заглядывая в будущее, которое всё равно принадлежит мне. Я ведь тоже не глуп, — глухо рассмеялся он, — я буду держать свои глаза широко открытыми, я буду наблюдать и следить, я буду искать, и я найду, но когда я найду, то вы увидите, что я — такой же мужчина, как и мой дед, и сделаю то же, что сделал он... А теперь прочь все мрачные мысли, давайте наслаждаться мигом счастья и свободы!
Он чокнулся своим стаканом с Понятовским, тот облегчённо вздохнул, быстро овладел собою и перевёл разговор на другие темы.
Пётр Фёдорович болтал, смеялся, шутил с самой непринуждённой весёлостью, и вскоре корзина была опустошена, причём щёки великого князя горели, его взоры сверкали.
— Вечереет, — сказала графиня Воронцова, — нам пора возвратиться: слишком долгое отсутствие может показаться подозрительным.
— Снова гремят цепи! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Впрочем, это хорошо: их звук напоминает мне о том, что теперь я должен от всего отказаться, чтобы вернее порвать их! Идёмте! Прощай, прекрасный лес, прощай, чудный миг свободы!
Со вздохом он кинул ещё один прощальный взор кругом, и все втроём направились из леса.
Когда они подошли к дому лесничего, к ним вышел навстречу человек в крестьянской одежде и приблизился к графу Понятовскому.
— Мне нужно передать вот это господину, — сказал он, протягивая графу Понятовскому запечатанный пакет, который он вытащил из-за пазухи, а затем, быстро повернувшись, исчез за деревьями.
— Какое удивительное посольство! — воскликнул Пётр Фёдорович с любопытством и с оттенком недоверия в голосе. — Кому может быть известно ваше пребывание здесь?
— Разрешите, ваше императорское высочество, посмотреть, что здесь заключается? — спросил граф.
— Посмотрите, посмотрите! — воскликнул Пётр. — Было бы скверно, если бы открыли ваше пребывание!
Граф Понятовский быстро разорвал оболочку конверта, в котором оказались одно большое письмо, несколько запечатанных писем и четырёхугольный футляр из красного сафьяна. Он наскоро пробежал письмо, и гордая радость отразилась на его лице.
