— Я прошу вас, ваше императорское высочество, прочитать это, — сказал он, — моё скрытое убежище открыто, моё изгнание окончилось: его величество польский король делает меня своим посланником при русском дворе, он шлёт мне знаки ордена Белого Орла!
Он открыл футляр и блестящими глазами взглянул на большой красный эмалированный крест с белым орлом и золотым пламенем, окружённый голубой лентой.
— Превосходно! — воскликнул Пётр Фёдорович, пробежав бумаги. — Ну, господин Шувалов, на этот раз мы победили; кажется, начинает исполняться то, о чём мы мечтали в лесу. Это — хороший знак для тебя, Романовна!
Рядом с орденом лежала маленькая записочка, написанная, по-видимому, изменённым почерком.
Граф Понятовский прочитал:
— «О новом посланнике его величества польского короля графом Брюлем послано сообщение императрице с курьером; хорошо было бы, если бы он ускорил приезд и прибыл завтра утром в Петербург».
— Ну, ваше императорское высочество, — с торжеством воскликнул Понятовский, — не прав ли я был, когда говорил вам, что граф Бестужев сдержит своё слово?
— Вы — кудесник! — ответил Пётр Фёдорович, между тем как графиня мрачно смотрела в землю. — Итак, поезжайте! Я вскоре буду принимать посланника короля Августа, и ему придётся многое порассказать о своих путевых впечатлениях, потому что ведь это поразительно — в такой короткий промежуток съездить в Варшаву, в Дрезден и снова вернуться обратно! — весело расхохотался великий князь. — Но теперь вы не должны больше сопровождать нас, — прибавил он, поворачивая графа к дому, — спрячьтесь скорее, вас могут увидеть, а было бы скверно, если бы наша милая тайна была раскрыта в последнее мгновение. Пусть каждый думает, что вы едете непосредственно с польской границы.
Он кивнул на прощанье глубоко склонившемуся графу и повёл графиню Воронцову по дороге к зверинцу, где их ожидал экипаж.
Дни уже начали убавляться, сумерки спускались над лесом.
— Вы доверяете графу Понятовскому? — спросила графиня Воронцова, идя вместе с великим князем по опушке леса.
Пётр Фёдорович удивлённо взглянул на неё.
— Как самому себе, — сказал он, — как тебе, Романовна: он — мой друг. Разве он не подвергался опасности, скрываясь здесь ради меня?
Графиня ничего не успела ответить, как в придорожных кустах раздался шум, и тёмная фигура вынырнула из них и снова скрылась в кустарнике.
— Что это? — с испугом воскликнул Пётр Фёдорович, отступая шаг назад.
— Шпион, подглядывающий за нами, — сказала графиня Воронцова, раздвигая ветви кустарника, за которыми, прислонившись к стволу, виднелся притаившийся человек.
— Бежим, бежим! — боязливо проговорил Пётр Фёдорович, удерживая её за руку.
Но графиня в одно мгновение скинула с плеча ружьё и, направив его дуло против незнакомца, воскликнула:
— Выходите, или я застрелю вас!
При этой угрозе человек выскочил из тёмного кустарника и бросился в ноги великого князя, причём испуганно закричал:
— Это — я, ваше императорское высочество!.. Это — я... не враг и не предатель!
Пётр Фёдорович, при внезапном появлении незнакомца спрятавшийся за графиню, узнал в нём разжалованного в тамбурмажоры лейтенанта Шридмана; его беспокойство исчезло, и его глаза засверкали гневом.
— Это — ты, Шридман? — спросил он. — Как ты попал сюда? У тебя есть разрешение отлучиться из лагеря?
— Нет, — ответил Шридман, — меня могли бы спросить, для чего мне разрешение, а я не мог сказать это; кроме того, я думал, что разрешено уходить на такое короткое расстояние.
— Ничего не разрешено, что нарушает дисциплину! — крикнул Пётр Фёдорович. — Я тебя наказал слишком мало, сделав тебя тамбурмажором; зато теперь ты будешь знать, что требуется службой. Что тебе здесь надо? Что ты тут делал? — ещё более угрожающим тоном продолжал он. — Ты караулил кого-то, ты прятался в кустах, ты хотел подсматривать за мной! О, это — уже не только нарушение дисциплины; это — измена мне, твоему герцогу!
— Действительно, я следил, — с какою-то упрямою уверенностью в голосе возразил Шридман. — Но вовсе не за вашим императорским высочеством, моим всемилостивейшим герцогом, которому принадлежат все мои преданность и верность, несмотря на то что вы так жестоко наказали меня по наветам клеветника.
— Какова наглость! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Да ты с ума сошёл!.. Что ты скажешь на это, Романовна? Графа Понятовского, моего друга, он называет клеветником, после того как в моём же присутствии сознался, что, как утверждал это граф, он был в Потсдаме тамбурмажором.
— Надо выслушать каждого обвиняемого, — сказала Елизавета Романовна, ободряюще взглядывая на всё ещё коленопреклонённого Шридмана.
Он, казалось, понял её взор, потому что продолжал ещё увереннее:
