С испугом посмотрела великая княгиня на графа Бестужева, который, улыбаясь, разговаривал неподалёку с несколькими дамами.
— А что же угрожает ему? — спросила она. — Нельзя ли его предупредить и спасти? Ведь он стоит на самой высоте благосклонности и необходим императрице.
— Его судьба бесповоротно решена, — ответил прорицатель, — не приближайтесь к путям, по которым он идёт навстречу гибели. Вам самим суждена тяжёлая борьба, не касайтесь же катящегося колеса чужой участи.
— Значит, я также обречена несчастью? — спросила Екатерина Алексеевна, невольно содрогнувшись от серьёзного тона, принятого графом.
— Нет, — ответил тот, — вам предстоит только испытание, серьёзное и тяжёлое испытание. Жизненный путь вашего императорского высочества спускается глубоко вниз, но не теряется в прахе, ему предстоит снова подняться в ярком блеске на такую высоту, которой суждено достигать лишь особенно взысканным судьбою смертным. Высочайшее могущество на земле и бессмертная слава начертаны звёздными письменами небосклона над вашею главой.
— О, тогда, — воскликнула Екатерина Алексеевна, между тем как в её глазах засветилась упорная, вызывающая отвага, — тогда всякое испытание будет встречено мною с твёрдостью. Поверьте, я достаточно сильна и тверда, чтобы сопротивляться всему и ниспровергнуть всякое препятствие. Мои сила и мужество в случае надобности доходят до отчаянного удальства.
Последние слова она произнесла громко. Великий князь, подходивший, чтобы подать ей руку, так как императрица направлялась уже к дверям столовой, услышал голос супруги и заметил с насмешливой улыбкой:
— Удальство хорошо, когда человек остерегается, чтобы оно не довело его до падения в пропасть.
Он бросил враждебный взгляд на Сен-Жермена и повёл свою супругу вслед за императрицей.
Екатерина Алексеевна не расслышала его замечания, она задумчиво смотрела перед собою, тихонько улыбаясь. Казалось, она более думала о будущем возвышении, чем о предшествующем унижении, предсказанном ей графом.
Рано утром на следующий день, когда избранное общество начало уже собираться на праздник в Царское Село, тамбурмажор Шридман пришёл в Ораниенбаум. Согласно приказу великого князя, он был тотчас введён в кабинет Петра Фёдоровича, что не возбудило никакого удивления во дворце, так как великий князь часто требовал к себе любимых солдат своего голштинского войска, чтобы упражняться с ними тут же в комнате или требовать новый ружейный приём. Пётр Фёдорович, подражавший своему идеалу, королю прусскому, также и в раннем вставанье, после чего он проводил весь день в той суетливой деятельности, которая по справедливости заслуживала название деловитой праздности, находился уже у себя в кабинете, одетый в голштинскую форму, и был занят различным построением деревянных солдатиков в два дюйма величиной.
— Ну, Шридман, — воскликнул он при виде вошедшего, — что скажешь? У тебя на языке как будто важная новость, и ты как будто уверен, — прибавил он с насмешливым хохотом, — что сыграешь скверную штуку с кем-то, кого мы знаем.
— Я уверен в том, — ответил Шридман, по-военному вытянувшись в струнку у порога с выражением злорадства в грубых чертах, — и я счастлив этим не столько ради себя, сколько ради того, чтобы отмстить за гнусный обман и измену моему всемилостивейшему герцогу.
— Будь покоен, будь покоен, — воскликнул великий князь, с удовольствием потирая руки, — ты не будешь забыт. Если ты сумеешь доказать то, о чём мне говорил, то получишь обратно эполеты; когда же я со временем сделаюсь императором, то ты можешь всегда напомнить мне о том, что я обязан тебе благодарностью. Ну, так что же новенького? С чем ты пришёл?
Шридман, подвинувшись немного ближе и понизив голос, ответил:
— Нет сомнения, ваше императорское высочество, что они сегодня будут там.
— Сегодня, — недоверчиво спросил Пётр Фёдорович, — когда императрица даёт праздник в Царском Селе, когда он должен получить аудиенцию, чтобы передать свои полномочия?.. Это невозможно!.. Ты ошибся...
— А я не думаю, что ошибаюсь, ваше императорское высочество, — возразил тамбурмажор. — Граф Понятовский ночевал сегодня на своей прежней квартире в доме лесничего, где его всё ещё считают ловчим вашего императорского высочества. Конюх с двумя английскими скаковыми лошадьми прибыл с ним вместе, и я знаю, что в три часа пополудни он поедет верхом в Петербург. Нет сомнения, что они предварительно сойдутся в той беседке, пожалуй, чтобы условиться насчёт будущих свиданий, так как графу, который сделался теперь такой важной персоной, придётся оставить своё убежище у старика Викмана.
