— Она должна быть таковой, — воскликнула Мария, — если она была искренней, настоящей любовью, если был нанесён смертельный удар её самым чистым, благородным и задушевным порывам. Если бы я не так сильно любила вас, как это было на самом деле, — сказала она, причём на одно мгновение на её лицо пала тень страдания, а глаза затуманились, — я простила бы вам; но теперь я не могу сделать это... Однако всё же, — продолжала она, глядя на распятие, — здесь, в храме Того, Кто знает только одну любовь, Кто принёс Себя в жертву за грехи людей, я должна простить вас и делаю это от всего сердца... Я молю Бога, да возвратит Он мир вашей душе, но забыть я не могу; а если бы я и могла сделать это, — продолжала она с засверкавшими глазами, — то должна была бы презирать себя и не смела бы более поднять свой взор к чистому небу.
Пассек бессильно поник всем телом, так что его лоб ударился о пол. Тон, которым говорила с ним Мария, убедил его, что её решение бесповоротно; он чувствовал, что её сердце потеряно для него навсегда, что каждая дальнейшая мольба была бы излишня; только глухой стон вырвался из его груди, и он остался лежать на полу без движения, опустив голову на сложенные руки.
— Мария! — сказал старик Викман, всё время с волнением следивший за происходившей перед ним сценой и понявший, в чём дело. — Мария, неизменно ли твоё решение? Обдумай его хорошенько!
— Оно неизменно, отец, — ответила Мария, — клянусь в этом здесь перед тобой и перед Богом, перед лицом которого мы стоим!.. Продолжай прерванный обряд, прошу тебя, и положи конец всему, чтобы моя жизнь приобрела прочное основание...
— Мария, — сказал также Бернгард Вюрц, с мучительным беспокойством смотря в её глаза, — Мария, обдумай это!.. Разве я мог бы когда-нибудь найти счастье и душевный покой, если бы ты под влиянием минутной вспышки негодования заключила неразрывный союз со мною, а потом, впоследствии, мне пришлось читать раскаяние в твоих глазах?
— Ты не прочтёшь раскаяния в моих глазах, мой дорогой друг, — ответила Мария, — в моём сердце нет негодования; напротив, оно полно искренней благодарности Богу, что Он открыл моей жизни её настоящий путь. Прошу тебя ещё раз, отец, — продолжала она с мольбой, — кончай обряд, нам дорого время!
Старик Викман не сказал более ничего, кроме формулы вопроса, который он предложил обоим. Тихо и дрожа от волнения ответил Бергард Вюрц, Мария же произнесла своё «да» громко, ясно, энергично, и одновременно с этим связывающим на всю жизнь словом по церкви пронёсся резкий, страдальческий стон.
Пассек поднялся и, сложив руки на груди, широко раскрытыми, неподвижными глазами смотрел на Марию, благоговейно склонившую голову под благословением отца. Совершив обряд, старик стал благословлять всех присутствующих; он был глубоко взволнован, так как знал, что стоит в последний раз пред алтарём этой маленькой церкви, среди своей маленькой паствы, остававшейся здесь, в чужой стране.
Несколько солдат подошли и с благоговейным усердием помогли ему разоблачиться, после чего, идя между дочерью и племянником, он направился к выходу. Когда они проходили мимо Пассека, на которого солдаты всё ещё смотрели с состраданием, Мария остановилась; она протянула ему правую руку, которую он взял машинально, а затем, положив левую на его голову, кротко, спокойно, без малейшего возбуждения промолвила:
— Да благословит вас Бог и даст мир вашей душе! Я прощаю вас от всего сердца.
Пассек наклонился и коснулся её руки своими холодными губами, причём его смертельно бледное лицо осталось неподвижным. Тогда, не оборачиваясь, Мария рядом с отцом и мужем направилась к выходу и спокойно вернулась домой, чтобы окончить последние приготовления к отъезду, хотя эти приготовления не требовали большого труда, так как, во избежание всякого шума и разговоров о себе, они могли взять с собой только самое незначительное количество вещей.
Церковь опустела. Встал также и Пассек и покинул дом и маленькую крепость; он исчез в парке, где провёл целый день. Никто не мог бы рассказать об этом, но когда с наступлением темноты яхта великого князя снялась с якоря, а старый Викман со старой служанкой в маленькой лодке переправлялся на судно, в некотором отдалении от берега стояла тёмная фигура, неподвижная, как статуя. Когда же паруса надулись и красивая, стройная яхта через канал направилась в открытое море, фигура оживилась, пришла в движение и следовала за судном, пока то не вышло на простор. Звёзды светили на белые паруса, которые ветер надувал всё сильнее и сильнее; корабль плыл всё дальше по тёмной поверхности вод, а фигура, следившая за его бегом, стояла на высоком песчаном берегу и смотрела на судно, всё более и более скрывавшееся за тёмным горизонтом; но, когда исчезло последнее сияние белых парусов, фигура упала на колени и громкое, страшное рыдание огласило дюны.
