— Я могу жить с моим запасом две недели, этого во всяком случае будет достаточно, так как до тех пор или удастся моё бегство, или императрица выздоровеет, или, наконец, умрёт. Если она умрёт, обвинение, направленное против меня Разумовским, послужит к тому, чтобы благоприятно настроить в мою пользу наследника престола, а если она поправится, то, конечно, не потерпит, чтобы меня дальше преследовали, так как только через меня она может иметь мой эликсир. Прежде всего выиграть время — это главное, так как время — чудодейственное средство, превышающее все остальные эликсиры всего мира, если им умело пользоваться.
Он отломил от одной из плиток кусок приблизительно в два квадратных дюйма, причём в комнате распространился крепкий пряный запах, и стал есть медленно, с очевидным удовольствием; затем он положил футляр с шоколадом обратно в обшлаг и вынул оттуда плоский флакон с той же красной жидкостью, которую он давал императрице. Он наполнил принесённый ему стакан наполовину водой, налил туда несколько капель из флакона и выпил так же сильно пахнущую смесь; после этого он заботливо вытер стакан своим платком, чтобы никакой запах не мог остаться в салфетках коменданта. Спрятав также и флакон в свой обшлаг, он таким же способом открыл и другой на другом рукаве и вынул оттуда широкий, объёмистый кожаный футляр, который вмещал в себе подпилок, маленькую пилу и несколько других инструментов необычайно тонкой работы.
— Всё это мне не понадобится, — сказал он, смотря на массивные железные прутья окон, — но вот это — да, — добавил он, пряча инструменты и доставая замкнутую маленькими застёжками сумочку, в которой находились довольно большие серебристые шарики. Он внимательно сосчитал их и затем сказал весёлым и довольным тоном, снова спрятав и эту сумочку: — Этого достаточно, чтобы оглушить целый полк. Отлично! Начинается борьба хитрости и ловкости с силой!.. Если мне удастся победить, то все заговорят о колдовстве и будут рассказывать удивительные сказки о том, как я на огненном драконе полетел по воздуху и скрылся. Как бы то ни было, факт будет налицо: сквозь их стены и двери, назло их часовым, я добуду себе свободу.
Полчаса прошло, офицер снова вошёл с солдатами, чтобы унести блюда и обеденные принадлежности. Он взглянул на стол, который солдаты принялись прибирать, и с удивлением заметил, что графин с вином был по-прежнему полон, а все блюда совершенно не тронуты.
— Вы не кушали? — с удивлением спросил он графа.
— Разве здесь заключённым предписывается, когда и сколько они должны есть? — насмешливо спросил Сен-Жермен.
— Нет, — ответил офицер, — здесь заключённые совершенно свободны следовать своим привычкам; меня удивляет одно, что после возбуждения, которое вы несомненно испытали и ещё испытываете, вы не нуждаетесь ни в малейшем подкреплении сил, так как, насколько я вижу, вы не дотронулись ни до чего.
— Прекрасно! — ответил Сен-Жермен. — Так как каждый заключённый в вопросе питания пользуется свободой следовать своим привычкам, то я позволю себе заметить вам, что привык есть только раз в год. Ввиду же того, что я совсем недавно совершил этот важный акт, необходимый для поддержания равновесия между душой и телом, то пройдёт ещё почти год, прежде чем я буду в состоянии воспользоваться гостеприимством господина коменданта.
При этих словах, произнесённых совершенно серьёзно, офицер сначала посмотрел на графа с большим удивлением, но затем его лицо приняло недовольное выражение и он заговорил почти угрожающим тоном:
— Я не думаю, чтобы положение, в котором вы находитесь, могло особенно располагать к шуткам; во всяком случае я должен убедительно просить вас не делать меня предметом подобных шуток, так как я здесь исполняю свои служебные обязанности по повелению её императорского величества.
— Я далёк от мысли шутить с вами, — ответил Сен-Жермен, высокомерно подняв голову, — так как не имею чести достаточно знать вас для этого; вы мне предложили вопрос, и я ответил вам, сказав совершенную правду... Будьте добры поблагодарить от моего имени коменданта за его любезное гостеприимство, но при этом сообщите ему то, что я сказал вам, и, кроме того, передайте, что я теперь не могу воспользоваться его добротой.
Офицер ещё мрачнее сдвинул брови, но не выказал никакой склонности продолжать разговор.
Солдаты, ничего не понявшие из разговора, происходившего на французском языке, с изумлением смотрели на необыкновенного человека, не дотронувшегося до столь драгоценных яств, при виде которых у них текли слюнки, и позволившего унести их.
Сен-Жермен всю ночь оставался один и, улёгшись в большую постель, занавески которой, быть может, знали много тревожных вздохов, спал так отлично, что дежурный офицер должен был разбудить его, когда на следующее утро два солдата внесли завтрак, состоявший из нескольких блюд и бутылки белого бордо. Сцена вчерашнего вечера повторилась; на этот раз заключённому было предоставлено больше времени для совершения туалета и завтрака.
