Вечером большая толпа придворных опять направилась в Ораниенбаум и наполнила приёмную великокняжеской четы. Екатерина Алексеевна удалилась в свой кабинет и строго приказала, чтобы к ней не допускали никого из всех тех назойливых людей, которые желали бы проникнуть в её покои. В это время к великой княгине вошла её камеристка и сообщила, что майор Пассек ждёт у подъезда и, требуя свидания с великой княгиней, не хочет принимать во внимание никаких отказов; как сообщила камеристка, он объявил, что выломает дверь великой княгини, если она откажется принять его.
Великая княгиня приказала впустить его, и тотчас после этого офицер переступил через порог комнаты. Его внешний вид так страшно изменился, что Екатерина Алексеевна испуганно вскрикнула:
— Господи! Что случилось? Что могло привести в такое состояние такого человека, как вы?
— Случилось немногое, ваше императорское высочество, — ответил Пассек таким глухим голосом, словно последний исходил из глубины могилы, — они уехали... все уехали... Мария уехала, после того, как отдала свою руку своему двоюродному брату, после того как я сам перед алтарём был свидетелем этого, после того как я, стоя на морском берегу, видел, как исчезло на горизонте судно, уносившее её... Всё это, ваше императорское высочество, случилось, а я ещё живу... Разве не удивительно, — спросил он с резким, страшным смехом, — что только может вынести человеческая натура?
Екатерина Алексеевна встала и протянула ему руку; однако он не взял её.
— Бедный молодой человек! — сказала она. — Ещё вчера вы были на вершине счастья, а сегодня уже всё рухнуло в пропасть!.. Но всё же, как это могло случиться? Значит, она вам не простила?
— Нет, нет, — ответил Пассек, — она мне не простила... И она права, — продолжал он, причём тихое рыдание надломило его голос, — я не поверил ей, я не выказал к ней доверия, и это она не могла простить — она, бывшая сама олицетворением любви и доверия... Так должно было случиться... так должно было быть!.. — воскликнул он, устремляя взоры на великую княгиню. — Потому что репутация одной знатной дамы требовала жертвы. Хорошо, жертва принесена, — сказал он, причём Екатерина Алексеевна в смущении опустила взор, — но я пришёл сюда, чтобы сказать вашему императорскому высочеству несколько предостерегающих слов: когда со временем вы достигнете высоты могущества и земного великолепия, когда корона украсит вашу голову и всё будет преклоняться пред вами, помните, что фундамент вашего трона скреплён кровью двух горячих человеческих сердец и что на вас лежит обязанность наполнить радостью и счастьем много-много сердец, дабы заставить Бога забыть всё, что те горячие сердца выстрадали из-за вас.
Сильно взволнованная, великая княгиня всё ещё стояла перед ним, затем подошла к нему, взяла, несмотря на сопротивление, его руку и, приложив последнюю к своему сердцу, сказала:
— Мой друг! Этим сердцем клянусь вам, что ваши слова не будут позабыты мной; если когда-нибудь наступит день, в который осуществятся блестящие надежды, о которых вы говорите, я даю вам право явиться ко мне и повторить свои слова! Затем клянусь вам этим сердцем, биение которого ощущает ваша рука, что если когда-нибудь корона будет на моей голове, императрица российская самую важную и почётную услугу, которая ей когда-либо понадобится, примет не от кого другого, как только от вас, и что вы будете ей самым близким, доверенным человеком.
— Моя любовь умерла за будущую государыню, — ответил Пассек, — мне остаётся на этом свете только моя родина, а если государыня сделает мою родину великой и счастливой, ей будет принадлежать моя жизнь.
Он быстро повернулся и вышел, а Екатерина Алексеевна с глубоким, тяжёлым вздохом опустилась в своё кресло.
