— Вам, графиня Елизавета Романовна, — сказал граф Бестужев, — надлежало бы иметь более достоверные сведения, прежде чем решиться на тяжкое обвинение своей повелительницы и первой особы в государстве. Как я уже доказал его императорскому высочеству расспросами своих слуг, здесь произошло недоразумение, так как никто не входил в мой дом; и я должен откровенно признаться, что едва верю всей этой истории да к тому же не могу себе представить, что она покажется правдоподобной государыне императрице.
Пётр Фёдорович задрожал, его глаза стали усиленно вращаться, белая пена выступила на дрожащих губах.
— Хорошо, граф Алексей Петрович, — сказал он, — между нами дело кончено. Пойдём, Романовна, есть ещё доказательство, и оно самое неопровержимое; они здесь, мы видели их входящими сюда, значит, моя забывшая свой долг жена не может быть в своих комнатах. Я проникну среди ночи к императрице, попрошу оцепить дворец и задержать Екатерину, когда она появится у дверей.
Не сказав более ни слова канцлеру, великий князь взял руку графини Воронцовой и быстро вышел с ней. Он стремительно нёсся по ярко освещённым комнатам, мимо низко склонившихся лакеев, вниз по лестнице, прямо на улицу, увлекая с собой графиню Воронцову.
Ни на минуту не теряя своей сдержанности, Бестужев проводил их до дверей кабинета и посмотрел им вслед с насмешливой улыбкой, а затем позвал своего камердинера.
— Сейчас же надо замуровать ту несчастную дверь с помощью немых рабочих, а также в проходе, который ведёт от неё сюда, выложить три стены из двойных кирпичей; по окончании дела рабочие должны быть немедленно отправлены в одно из моих имений, вглубь России. А теперь, — сказал он, вздохнув с облегчением, — принеси мне стакан горячего вина; я нуждаюсь в отдыхе после всех этих тревог. Но прежде введи сюда курьера, он ждёт отправки в главную квартиру к фельдмаршалу.
Пока камердинер исполнял его приказания, граф вынул из письменного стола лежавшие там депеши, приложил к ним письмо великой княгини и, вложив всё в один пакет, запечатал его государственной печатью.
Офицер-измайловец почтительно вошёл в кабинет.
— По повелению её величества государыни императрицы вы тотчас же отправитесь в армию, к фельдмаршалу Апраксину, — сказал канцлер. — Вы обратитесь к самому фельдмаршалу в его главной квартире и немедленно передадите ему эти письма, заключающие повеления её императорского величества; чем скорее вы прибудете туда, тем более заслужите одобрение государыни императрицы.
Офицер взял депеши и удалился с уверением, что не потеряет ни минуты, спеша исполнить приказание.
Граф Бестужев открыл скрытую обоями дверь, которая вела в тайный проход. Тотчас же появился Понятовский.
— Какое несчастье! — воскликнул тот. — Я всё слышал!.. В безопасности великая княгиня?
— Она родилась бы под особенно несчастной звездой, если бы было иначе, — ответил канцлер, — я сделал всё, зависевшее от меня, и не сомневаюсь, что её императорское высочество уже давно мирно почивает в своей постели, как и я надеюсь скоро почивать в своей.
— О, благодарю, благодарю вас, ваше высокопревосходительство! — воскликнул граф Понятовский.
— Я не заслуживаю вашей благодарности, — угрюмо заметил Бестужев, — быть может, то, что я не мог бы сделать для вас, я должен был сделать для самого себя... Неужели вы думаете, что мне могло бы быть приятно присутствовать здесь, в своём кабинете, при отвратительной сцене, которая могла бы разыграться между взбешённым великим князем и его супругой?
— Но что же теперь будет? — воскликнул граф Понятовский. — О, умоляю вас, дайте мне совет!..
— Мой совет следующий, — ответил Бестужев. — Вы теперь, сейчас же, через задние ворота, куда вас проведёт мой дворецкий, отправьтесь домой и лягте спать, как я и сам сделаю это после вашего ухода. В настоящую минуту нечего больше делать, как спокойно выжидать. Есть обстоятельства, которые, подобно бродящему вину, надо оставить проясниться; каждое вмешательство может только повредить... Даже животным доступна военная хитрость — притвориться мёртвым, чтобы дать врагу пройти мимо; в подражании этой простой хитрости, присущей инстинкту неразумных тварей, и заключается часто высшая человеческая мудрость. Оставайтесь дома, распространите слух, что вы больны, но так, чтобы даже близкие вам слуги верили этому, и выжидайте! Это самое лучшее...
— Лучшее для меня, — воскликнул Понятовский, — а для великой княгини... О, Боже, что она сделает? Она будет беззащитна перед грубым гневом великого князя!.. О, как ужасно представлять себе всё это и быть бессильным помочь ей, не иметь права открыто вступиться за неё.
