— Гнев великого князя, — пожимая плечами, заметил граф Бестужев, — это — огонь от горящей соломы, который гаснет тем быстрей, чем сильнее он пылал. Великая княгиня, — сказал он тоном искреннего убеждения, — умна и ловка, быть может, даже более умна и ловка, чем мы все, и меня не удивит, если назавтра мы увидим великого князя у ног своей супруги более смирным, чем когда-либо. Её ум и мужество дают ей острое оружие, она не принадлежит к числу женщин, нуждающихся в чужой поддержке. Вы же, милый граф, так как вы ещё очень юны и имеете впереди такой же длинный путь, какой у меня остался позади, примите всю эту историю как урок осторожности, без которой никогда не достигнешь собственных высот или никогда не удержишься на них!.. Поясню мою мысль, — сказал он отечески-поучительным тоном. — Немалая помощь для дипломата, если он сумеет вызвать любовь к себе в принцессе, но только при этом никогда не надо забывать, что её любовь — не идиллия для заполнения праздного времени, а очень гладкая и скользкая ступень на лестнице честолюбия, — ступень, которая может вознести нас высоко, но с которой, если наша нога не тверда и глаз не зорок, мы можем самым жалким образом быть сброшены в пропасть. Однако теперь довольно обо всем этом! Изменить ничего нельзя, а мне нужен отдых.
На пороге появился камердинер с серебряным кубком, наполненным душистым глинтвейном. Канцлер на прощанье протянул Понятовскому руку, велел камердинеру незаметно провести его задним двором, а затем удалился в свою спальню. Он стал пить горячее душистое вино и вскоре, погрузившись в мягкие подушки своей постели, заснул.
Тем временем великий князь, неудержимо стремясь вперёд и едва придерживая развевавшийся плащ, так что немногие люди, попадавшиеся ему навстречу, при виде голубой ленты испуганно сторонились, наконец вернулся в Зимний дворец. Здесь он в раздумье остановился на несколько минут.
— Если Екатерина ещё у Бестужева, — сказал он, тяжело дыша, — мы должны помешать ей незаметно вернуться. Я хочу убедиться, что её нет во дворце, а тогда, невзирая ни на что, я проникну к императрице и потребую наказания.
Не говоря ни слова, он повлёк с собой графиню Воронцову и быстро открыл дверь бокового двора. Часовой, ходивший взад и вперёд по внутреннему двору, был словно громом поражён, внезапно увидев пред собой Петра Фёдоровича и, несмотря на темноту, разглядев звезду и ленту.
— Ты знаешь меня? — спросил великий князь.
— Господи Боже... Святые угодники! — испуганно проговорил солдат, беря на караул. — Да ведь это — наш всемилостивейший великий князь Пётр Фёдорович!
— Хорошо, — произнёс великий князь. — Ты знаешь, кто я, в таком случае слушай!.. Ты видел выходящими из этих дверей двух женщин?
— Так точно, ваше императорское высочество! — ответил солдат.
— Они вернулись?
— Никак нет, — поспешно воскликнул солдат. — Никто не проходил через эту дверь!..
— Прекрасно, — сказал великий князь. — С этого времени ты никого не будешь пропускать ни туда, ни оттуда: ни тех женщин, ни вообще никого, кто бы то ни был! Ты хорошо понял? Каждого, кто появится у этих дверей, ты будешь задерживать и отправлять на гауптвахту!.. Ты слышишь?
— Слушаю-с, ваше императорское высочество!
Пётр Фёдорович поспешно удалился. Графиня Воронцова следовала за ним в некотором отдалении, покачивая головой; она знала, что при его возбуждении было немыслимо заставить его выслушать кого-либо.
Великий князь поднялся по дворовой лестнице и быстро прошёл по совсем тёмному коридору к парадной лестнице, на которую выходили покои его супруги.
Графиня Елизавета Романовна неслышно скользнула, как тень, к двери своей комнаты и исчезла за ней.
Пётр Фёдорович вошёл в переднюю своей супруги; здесь было уже совсем темно; он прошёл через залы, часто натыкаясь на мебель, и проник в будуар, непосредственно расположенный у самой спальни. Здесь горела маленькая лампа, и при свете её великий князь узнал камеристку своей супруги, сидевшую в кресле и, как казалось, спавшую. При шумном и резком появлении великого князя она встала и с недовольным лицом пошла ему навстречу.
— Господи! — воскликнула она испуганно. — Это — его императорское высочество!
Затем почтительно, чуть не упав на колени, она низко присела, согласно придворному этикету.
— Где великая княгиня? — грубо и резко спросил Пётр Фёдорович.
— Там, — сказала сильно удивлённая камеристка, указывая на спальню. — Её императорское высочество рано отправились на покой, а так как ей немного нездоровилось, то мне было велено оставаться здесь на случай, если бы я понадобилась.
— Прекрасно придумано! — язвительно воскликнул великий князь. — «Немного нездоровилось»! Это — прекрасный предлог, чтобы провести каждого!.. Но, — закричал он, сжимая кулак и угрожая им испуганной камеристке, — я не каждый, меня нельзя провести!.. Я — нежный супруг, — добавил он со злобным смехом, — и, если моя жена нездорова, у меня есть ещё больше оснований пойти справиться, как она чувствует себя.
