— Великий Боже! — прошептал он. — Великая княгиня и граф Понятовский... Прочь, скорее прочь отсюда! Есть тайны, причастность к которым — всё равно что яд.
Он потихоньку толкнул Марию вперёд, и оба они исчезли в узком проходе, приведшем их почти вплотную к стенам дома лесничего.
Екатерина Алексеевна быстро пошла в эту естественную пещеру, между тем как граф Понятовский заботливо отстранял ветви, свисшие над её головой. Великая княгиня была одета в тёмно-зелёную с красными выпушками амазонку; на её голове была небольшая мужская шляпа военного покроя, в которую был воткнут пучок белых страусовых перьев. Она была чудесно хороша в этом полумужском наряде, выгодно оттенявшем её тонкое, благородное лицо с покрытыми нежным румянцем щеками и с блестящими глазами; когда граф Понятовский, слегка склонившись над ней своей высокой фигурой, одетой в простой серый верховой костюм, стоял рядом с великой княгиней, взирая на неё взглядами, полными удивления и восторга, трудно было найти лучшую картину; можно было подумать, что присутствуешь при сцене из той сказки, в которой говорится о фее, явившейся принцу в виде охотницы для того, чтобы залить в зачарованной пещере счастливого смертного потоками неземного блаженства.
— Как хорошо! — произнесла великая княгиня, снимая с рук перчатки и отстраняя со лба непослушный локон своих чуть напудренных волос. — Как приятна эта свежая, прохладная тень после адской жары сегодняшнего дня там, на дороге! Да будет благословенно любопытство, приведшее меня сюда! Здесь можно забыть на время все условности, налагаемые на нас светом, для того чтобы побыть человеком и хотя на мгновение упиться простым человеческим счастьем, к которому влечёт нас природа. Такие мгновения, — со вздохом прибавила она, — коротки и мимолётны, но счастьем сегодняшнего мгновения я постараюсь упиться настолько, чтобы оно оставило в моём сердце воспоминание. Я хочу немножко отдохнуть, — продолжала она, садясь на моховую скамейку, на которой только что сидела прелестная Мария Викман, — но я думаю, что вы, изнеженный сиянием счастья кавалер, — прибавила она с насмешливой улыбочкой, обращаясь к своему спутнику, — не перенесёте этой тени и темноты.
Граф Понятовский стоял пред ней, весь сияя восторгом и восхищением.
— Моё солнце, — пылко заговорил он, — сияет здесь светлее, чем в сверкающем мире; здесь, где нас окружает настоящая, не прикрашенная природа, я могу забыть на минуту, путём каких непреодолимых преград искусная махинация, называемая светом, разъединяет людей и людские сердца.
— Это звучит почти упрёком по моему адресу, — сказала Екатерина Алексеевна. — Разве я когда-нибудь давала чувствовать вам эти преграды? Разве я не выказывала желания быть моему другу не чем иным, как настоящей приятельницей?
— Боже мой, ваше императорское высочество! — воскликнул граф. — Вы сказали — упрёк? Как может сорваться с моих губ упрёк? Но если вы, ваше императорское высочество, изволите милостиво забывать о преградах, отделяющих вас от простого смертного, то я не могу забыть о них; и я счастлив в те моменты, когда уединение даёт мне возможность мечтать, что и к той, которая называет меня своим другом, я могу приблизиться с человеческими чувствами в душе. Я должен столько сказать вашему императорскому высочеству, столько, что моё сердце готово выскочить из груди, что я готов был уже не раз бежать прочь отсюда, и я бежал бы, если бы, — прибавил он, весь дрожа, — имел силы вырваться отсюда.
— Вы хотели бежать? — произнесла Екатерина Алексеевна. — Домой? Это было бы странной несправедливостью по отношению к вашим друзьям, к которым я имею смелость причислить и себя! Но почему? Это звучит так, будто вас давит сознание какой-то вины, а между тем вы, кажется, решительно всем здесь не оказывали ничего, кроме услуг.
— О, да, ваше императорское высочество, — воскликнул граф, — меня давит сознание одной вины — вины против вас, которой я желал бы посвятить все силы мои и которую я всё-таки обманул!
— Обманули! Меня? — испуганно произнесла Екатерина Алексеевна, и в её глазах сверкнул грозный, гневный огонь. — Я не могу верить этому!.. Но говорите, в чём ваша вина.
— Да, я скажу, — произнёс Понятовский, опускаясь на колени, — я должен вымолить у вас прощение; а если я не получу его, я уеду далеко-далеко.
Великая княгиня нервно мяла свою перчатку.
— Говорите! — произнесла она подавленным голосом, отворачивая голову в сторону.
— Ваше императорское высочество! Вы знаете, — глубоко вздыхая, произнёс Понятовский, как будто его слова стоили ему огромных усилий, — что меня ввёл к вашему двору сэр Чарльз Генбюри Уильямс.
— Он был моим другом, — сказала Екатерина Алексеевна, — и я была уверена, что он привёл ко мне друга.
— Он прежде всего был дипломатом, — воскликнул граф Понятовский, — и его друзья были для него лишь орудиями для его планов, цифрой в вычислениях.
— Он просчитался, — сказала великая княгиня. — Но я всё ещё ничего не понимаю, — нетерпеливо прибавила она.
