— «Лето лучше, чем зима?» спросила она. «Нет», — ответил я. «Она просто другая. Нет ничего величественнее и красивее Зимы во всей её холодной красе. Как великолепен зимний лес, укутанный в снежные сугробы и искрящийся от инея! Как удивительна каждая снежинка своей неповторимостью! Как величественны реки, задумчиво уснувшие подо льдом. Как красив город в шапках из снега, сосульках и заиндевелых окнах! А деревни, где дома засыпаны снегом и из труб вьются тонкие струйки дыма? Мы противоположности, но это жизнь — не будь одного, не будет и другого. Мы веками кружимся в водовороте жизни, как в танце. Я, кстати, неплохой танцор». Она улыбнулась. Я точно видел, что это улыбка… И сказала: «Что ж, давай проверим». Я взял её холодные пальцы в свою ладонь, вывел на танцпол, и мы закружились в вальсе. Это был вальс из лермонтовского «Маскарада» — очень красивый и быстрый, с ярким ритмом и экспрессией, и периодически немного трагичный: как будто упоительно мчишься на коне и чувствуешь: вот он — гибельный восторг, и совсем рядом поворот, а за ним — пропасть; и надо умудриться вывернуться так, чтобы избежать этой пропасти и мчаться дальше над обрывом. И вот эта скачка над пропастью — она настолько подстёгивает жизнь и обостряет все чувства… Классика, короче: под этот вальс Наташа Ростова в «Войне и мире» танцует со Штирлицем. Не знаешь? … Ну, не важно. Я ещё подумал — что познакомились мы с ней на маскараде и первым нашим танцем тоже стал вальс из «Маскарада».
Пока мы танцевали, я несколько раз смог заглянуть в её глаза и понимал, что с каждым её взглядом я тону в них всё глубже… И что я больше не буду счастлив, если хотя бы изредка не буду заглядывать в этот бездонный колючий колодец. От её холодных пальцев, которые я слегка сжимал ладонью, мне становилось горячо, как будто в руки мне сунули раскалённую заготовку из горна. Всего два танца. Она остановилась и кивнула головой, поблагодарив. Я думал, что это перерыв, а оказывается, она собралась уходить. Но согласилась выпить компот «Летний», а на моё залихватское: «Летний же! Мой! На брудершафт!», снисходительно кивнула. Выпив компот, она подставила щеку для поцелуя, а я извернулся и коротко поцеловал, точнее, даже клюнул, её в губы. Я видел, как расширились от ужаса и еще чего-то яркого и необычного, её глаза. Уверен, что и мои были такими же — взрыв от этого короткого поцелуя разнёс мои мозги. Она пошла на выход, я бросился за нею. Но она сказала: «Не надо меня провожать». Я шел рядом и прошептал: «Через два дня ещё один бал. Я буду звездочётом». … Она задумчиво прошла через весь зал и всего за несколько шагов до двери произнесла: «Я оденусь в платье «Летучей мыши».
— Второй бал сделал меня ещё счастливее. Она пришла, мы танцевали и разговаривали. Оказалось, её зовут Ева. Я тоже назвался. После бала я вообще не мог уснуть всю ночь… Она сказала, что через несколько дней поедет в супермаркет выбрать что-то из одежды и я договорился там с нею увидеться. Это сложно было организовать, но удалось… И с этой встречи моя жизнь закончилась. Потому что оказалось, что эта девушка — Ева Саворнян. Из враждебного рода. Она тоже меня узнала и в слезах бросилась на выход. Мне после этого удалось передать ей несколько записок и получить от неё ответы. Мы оба страдаем, но выхода нет.
Македонец замолчал, тяжело вздохнул, снова открыл бутылку воды, сделал несколько глотков; с каждым глотком его кадык прыгал туда-сюда, и продолжил: — И вот почти два года приходится скрывать от родственников свои чувства. И в моей, и в её семье родители задумываются о браке своих отпрысков и долго отказываться не получится. Вопрос: как в этой ситуации произнести на совете рода фамилию любимой девушки? Ответ: никак! И даже по секрету сообщить кому-то из родственников тоже не получится. Реакция будет однозначной. И у Евы такая же обстановка. Даже ещё хуже — у меня хотя бы право голоса на семейном совете есть. А её просто выдадут, не спрашивая, за кого род посчитает нужным: война, как-никак, она всё спишет! И выйти из рода нельзя — ты тут же будешь признан предателем. А если ты — лучший боевик рода и его главная надежда в будущей битве, то любая попытка выхода навечно покроет тебя позором — семья тебя растила, развивала, тренировала. А ты … Я и сам понимаю, что как тот Кай, я хочу выложить слово «ВЕЧНОСТЬ», а передо мной, на ледяном полу лишь четыре буквы: «О», «П», «Ж» и «А». И как бы я ни тасовал эти буквы, слово «вечность» из них выложить невозможно **. И уже два года эта беда угнетает меня. А больше всего меня угнетает то, что Ева тоже любит меня и мучается, наверное, даже больше, чем я.
