Бурятия. Недалеко от Байкала.
— Судья!
Шёпотом откликаюсь в микрофон: — Я!
— Тренировка завершена. Покинуть позицию, вернуться на базу!
— Есть!
Аккуратно выползаю из-под веток, нависающих надо мной сверху, поднимаюсь, вешаю на себя снайперскую винтовку, собираю «коврик». Можно не прятаться и смело ступать по снегу, — тренировка закончена. Четыре часа в снегу. Холодно не было, замёрзнуть невозможно — современные технологии позволяют сделать такую одежду и обувь, что при любой температуре будет комфортно. И тепловой фон от меня не идёт — специальная накидка блокирует. И радиофон тоже. Так что лежи, наблюдай, всё замеченное надиктовывай в дневник.
Машина, ожидавшая меня, быстро доставила до штаба. Захожу в штабной домик, докладываю: — Рядовой Судья с выполнения задания прибыл.
Нас приучают, что «в боевой обстановке» по фамилии обращаться нельзя, и я уже со своим позывным свыкся.
— Садись, однако. Разберём твои действия, — Иван Кельбертинов, наш преподаватель, берёт в руки листки моего дневника и начинает их читать.
Вздыхаю. Тоже мне, действия — лежать четыре часа. Вылупив глаза считать ворон. Причём, реально ворон — каждая птица, которую я не учёл в дневнике идёт в минус к итоговой оценке. Как и каждая не замеченная мной пошевелившаяся ветка. Начинаю листать дневник, который я надиктовывал эти четыре часа. В целом, преподаватель доволен, я мало пропустил «фактов», не то, что поначалу. А вот с выводами, пока не очень получается.
— Однако, не спеши перелистывать. Вывод какой? — задаёт вопрос наш снайпер-инструктор.
Пожимаю плечами.
— Думай. Учись думать по-снайперски, однако. Главное у снайпера не винтовка. Не зоркий глаз и не точный выстрел. Главное у снайпера — мозги. Вот твой дневник, однако, — Иван Кельбертинов сморщенными коричневыми пальцами щёлкает по страницам, — в нём всё правильно записано, однако: сорока пролетела быстро, заяц пробежал. Вывод какой?
Задумчиво молчу: ну — сорока и сорока. Летит и не каркает, крыльями машет. Делает всё, что сороке положено зимой. Вот если бы она яйца на лету сносила — реально бы удивился.
— Правильный вывод, такой, однако, — начинает за меня размышлять старый эвенк, — сорока заполошно летела, быстро. В панике. Значит согнал её кто-то. Если сорока летит по своим делам, однако, она крыльями не спеша работает. Дальше. С той же стороны заяц побежал. И тоже быстро; убегал, однако. Заяц вообще днём не бегает. Он днём спит, и, если побежал, значит, и его, однако, согнали. И не гнался за ним никто — ни лиса, ни волк. Значит, не они. А убегал заяц со всех ног. Кто такой в лесу страшный, что от него все бегут? Не оленя, не тюленя, — человек самый страшный. Его, однако, все звери боятся и убегают. И твой вывод такой должен быть: там человек, а так как там враги, то и этот человек, который ещё не появился, но уже зайца и сороку согнал — тоже враг. И если ты знаешь, что он там есть, а он не знает, где ты — то уже победил. Не полностью, но наполовину победил.
Казарма на самом деле таковой не являлась — это неплохо обставленные двухместные номера. Мы живём в одной комнате с Артуром Гефтом. И это — самое приятное в этой поездке «на учения». Ну, самое главное в этих каникулах, это то — что стрельбе из снайперок нас учат профессионалы высочайшего класса. А самое приятное как раз то, что я смог увидеться со своим старым другом. Я не знал, что отец Артура договорился с князем Окиновым, чтобы Артур и его приятель Клаус тоже приехали. Так что, неожиданно увидевшись, мы крепко обнялись. А потом три дня рассказывали друг другу о своей жизни. Ну, рассказывал, в основном, я. Хотя, как оказалось, Артур немало знал — смотрел новости и видео в сети, где периодически моя фамилия мелькала. О нападении на меня в конце лета и про мою последующую «охоту» он ничего не знал, как и о строительстве деревни, и о «Москвиче», подаренном мне на день рождения — это всё не публичные события. Зато видел в сети забег Македонца и фейерверк на моё четырнадцатилетие. Вопросы сыпались из него, как из рога изобилия: об общих знакомых, лицее, Перловых, Алёне. Артур оценил и от души посмеялся над «маскировкой» компьютерщиков, которых приписали к «кирпичной экологии».
Я ему вопросов не задавал — мы об этом договорились сразу. Гефт рассказывал сам, что считал нужным. Понятно, что с работой отца ему приходилось держать язык за зубами. Недопонимания между нами в связи с этим не возникло. Тем более, что и я не мог рассказывать своему другу всё до конца: ни об энергетическом зрении, ни об умении лечить. Артур же все недоговорки компенсировал своими «показательными выступлениями» — каждый вечер или даже днём мы выходили на полигон, расположенный рядом с казармами, и он демонстрировал, чему смог научиться после инициации.
