После эпопеи с Плетневым, когда мне с большим трудом удалось создать коконы и лишить сознания преступников, я задумался над тем, насколько далеко я могу располагать коконы и сколько их удерживать. Ведь если бы преступников было больше, у меня бы и с близкого расстояния могло не хватить сил, чтобы обезопасить Влада. Новая тренировка оказалась очень интересной: я формировал коконы на максимальном расстоянии и старался их удерживать, параллельно создавая новые. Было трудно, так как уже созданные коконы приходилось периодически подпитывать и возвращаясь к ним, я терял контроль над формируемыми, и они рассеивались. Но я знал, что терпение и труд — всё перетрут, и тренировался. Ещё одним видом тренировки стал запуск «подушечек» в полёт — точнее, я формировал одну большую плоскую «подушку» из дара и отталкивал её от себя. Она летела, постепенно истончаясь. Особенно красиво это было в лесу: тонкий слой дара окутывал стволы деревьев, энергетический слой от меня продолжал улетать, посылаемый всё дальше. Вдогонку ему я посылал небольшие порции дара, чтобы они пополняли собой разрывы в тонкой плёнке, удаляющейся от меня.
Владимир. Дом баронской семьи Плетневых.
Когда несколько лет назад отец сказал Владу, что в предстоящем разговоре он узнает «тайну», Владислав значения фразе не придал. Ну — тайна и тайна. Эка невидаль. Периодически друзья посвящали его в свои тайны, и он «зуб давал», что не проболтается. Да и девочки уже не раз, кокетливо стреляя глазками, шептали ему на ушко какие-то свои девчачьи тайны, и он горячо клялся их не выдавать.
Но когда они с отцом спустились в винный погреб, где отец снял с себя одежду, аккуратно сложил её на стеллаж; заставил раздеться до белья Влада, и, открыл дверцу люка, под которой оказалась небольшая комната; зажёг две свечи, передал одну Владу и, приложив палец к губам, поманил его вслед за собой, Влад ощутил, как по нему прошла волна осознания какой-то особенной глубины предстоящей «тайны». Почти спустившись, отец прихватил с собой небольшую древнюю магнитолу. И когда Плетнев-младший по крутым железным ступенькам стал погружаться в тёмную комнату, прикрывая ладонью колыхавшийся огонёк свечи, его, что говорится, проняло. В подвале отец поставил в угол магнитолу или, как его, мегафон??? включил какую-то громкую крикливую панк-рок-музыку, свечки приладил на бетонный пол, и приблизившись, тихо, но отчетливо начал шептать на ухо Владу. Незадолго до этого во Владимире произошло громкое убийство в одном из графских родов. Громкое, но случайное: два брата, отправились на охоту на уток, находились на противоположных берегах небольшого озерца; и при выстреле из ружья дробь срикошетила от воды и накрыла младшего из братьев; он скончался. Отец поведал Владу подоплёку произошедших событий: предательство, измена, деньги, грязные интриги. Подробности в изложении от отца очень сильно отличались от официальной версии, и завершая свой рассказ, Евгений Васильевич сказал: — Запомни: у палубы есть глаза, у переборок — уши. Если узнаешь настоящую тайну и её нужно будет поведать мне — теперь ты знаешь, как это сделать.
— Как только ты выйдешь из подвала, ты должен забыть, что я тебе сказал. Самый лучший способ сохранить тайну — забыть, что она существует. И ты должен забыть. Но помнить то, что я сейчас рассказал, ты обязан всю жизнь. А может быть, и своему наследнику рассказать, если это ещё будет играть роль в раскладах в коридорах власти и в отношениях между аристократами. А касательно родов, о которых я тебе сейчас поведал, ты это учитывай всегда.
В тот день Влад узнал, что есть тайны, о которых нужно забывать сразу же, как узнал. А лучше — до того, как узнал. Сколько ему тогда было? Вроде, едва двенадцать минуло — именно тогда отец стал его готовить как своего наследника и объяснять «взрослую жизнь». И после этого отец четыре, нет, три раза, вот так же звал его в винный погреб, вроде бы за очередной бутылкой вина, но при этом прикладывал палец к губам, и Влад понимал: сейчас он прикоснётся к ТАЙНЕ. И пока они шли до погреба, потом раздевались, зажигали свечи и босые спускались в подвал, его охватывало чувство мистического благоговения, как будто ему предстояло участвовать в древнем ритуале.
