Действия Гордиенко вызвали переполох в царской ставке. Здесь ожидали большие неприятности. Но оказалось, что выбор сечевиков не повлиял серьезно на расклад сил. Известие о соединении их с Мазепой не произвел большого впечатления в Бахчисарае — крымский хан по-прежнему медлил с выступлением. Как военная сила буйные и недисциплинированные «хохлачи» разочаровали Карла XII. Они еще могли сгодиться для преследования или внезапного нападения на лагерь или обоз. Но выстоять в поле против регулярных частей запорожцы не могли. Договор так и не решил проблемы снабжения армии: легко было обещать — труднее сделать. Шведам по-прежнему приходилось больше надеяться на собственных фуражиров, а не на «лояльно» настроенных селян, спешивших в их лагерь со снедью. В довершение всего петровский, энергично действовавший полковник П. Яковлев взял и разорил Сечь. По масштабам этот успех едва ли мог сравниться с разорением Батурина. Тем не менее на запорожцев и Мазепу он подействовал, как удар грома, вызвав новый приступ ненависти и… осознания бессилия. В этой ситуации хуже всего приходилось шведам: устав от бесконечных толков, рождающих то светлые надежды, то горькое разочарование, они принуждены были полагаться только на себя, на свою опытность и храбрость. В королевском лагере о сражении молились, как о спасении, которое избавит всех от опостылевшей походной жизни. «Все желают, чтобы Господь отдал вероломного врага в наши руки, после чего, как мы уповаем, наступит благословенный мир», — писали солдаты и офицеры в письмах домой.
Иначе складывалась обстановка в стане Мазепы. Здесь далеко не все горели желанием сразиться за сомнительное дело, затеянное Иваном Степановичем. Осуждение «ярма московского» и «тирании Петра» быстро сменилось стремлением вернуться в прежнее подданство. Бегство приняло массовый характер, особенно после того, как стало ясно — царь держит свое слово амнистировать «невольных» изменников. Кое-кто вознамерился покинуть тонущий корабль, прихватив в качестве «выкупа» тех, кто оставался верен Мазепе. Это искупление собственной вины головой другого, не успевшего повиниться, было совершенно в духе времени — стоит только вспомнить судьбу Кондратия Булавина. И самым весомым «призом» здесь был бы Иван Степанович. Но не случайно Мазепа пересидел на своем веку стольких гетманов и заодно стольких искателей его гетманской булавы. Как все изменники, он за версту чувствовал опасность. Ведь если те собирались заслужить прощение его персоной (здесь следовало обеспокоиться о своей безопасности, что и было сделано Мазепой), то и Иван Степанович, в свою очередь, вознамерился поправить собственное положение… Карлом XII. Дело казалось выполнимым: король горяч, часто появляется в окружении небольшой свиты, отчего не попытаться схватить его? В намерении Мазепы много остается неясного и темного, естественно, он был очень осторожен — с Карлом XII шутки были плохи. В конце ноябре в царский стан вернулся миргородский полковник Даниил Павлович Апостол, обласканный и награжденный Петром. Похоже, приехал полковник не без ведома Мазепы — именно он передал тайное предложение бывшего гетмана о поимке Карла XII. Чуть позже предложение повторил другой перебежчик, полковник сердюков Игнат Галаган. Трудно с достоверностью судить о том, как Петр воспринял эти предложения. Ясно, что веры Мазепе было мало. Но даже если это была с его стороны игра, то от чего не попробовать, окончательно скомпрометировав, на крайний случай, в глазах Карла Мазепу? Царская ставка потребовала письменных «гарантий» — так по крайней мере отписал своему бывшему благодетелю Даниил Апостол, объясняя сомнения «царского величества»: «Понеже мне от вас на письме подлинно ничего не выражено». Разумеется, умный Иван Степанович подписывать собственноручно себе смертный приговор не стал и от такого предложения уклонился. Стороны продолжили торг, пока Петру не удалось случайно перехватить уже упомянутое выше верноподданническое послание «Яна Мазепы» к Станиславу Лещинскому. Пересылки были прекращены. Политическая целесообразность, разрешавшая тогдашним политикам вступать в переговоры с самим дьяволом, уступила место прозрению. Последние нити были обрублены.
К этой темной истории надо добавить, что, как ни избегал прямодушный Карл XII интриг и заговоров, слабоумием он не страдал. То ли шведы что-то проведали, то ли новый союзник вызвал у короля априори сильное подозрение, но к Ивану Степановичу вскоре был приставлен сильный шведский караул. Это присутствие шведских кавалеристов и офицеров при особе «ясновельможного гетмана» каждый был волен трактовать по-своему: то ли это было сделано для воздания почестей, то ли для охраны от… своих, то ли для… ограничения свободы. Сам Иван Степанович, кажется, относительно последнего не сомневался. «Мазепа почасту в великой скорби и тузе бывает, а временем с плачем и великим воздыханием нарекает свое безумие, что надеялся, что от него Украина не отступит», — сообщал о настроении гетмана той поры один из его приближенных.
