Полный бодрости, Коля чуть свет отправился в мастерскую, чтобы управиться к выезду на работы — выточить, наклепать, приварить, что там кому потребуется после вчерашней чертопляски.
А Колина половина, Юля Матроскина, любила после ухода мужа еще поваляться в постели, потому обыкновенно ей не хватала времени управиться со скотиной и кухонными делами. Когда совсем уже подпирало, Юля как ошалелая начинала метаться от коровы к поросенку, от кур-гусей — к ребятишкам.
Нынче тоже так. Наспех обула, одела сына и дочь, выпроводила за ворота:
— Живо бегите в садик, а то к завтраку опоздаете!
Чего там спешить в садик, к какому-то завтраку, когда так хорошо на улице. Все вокруг вымытое, все на солнышке искрится, радужно переливается. На деревьях посвист, чириканье, чоканье. С карнизов — голубиное гуркование. В парке, разросшемся вокруг церкви, переделанной в сельский клуб, до того все интересно, заманчиво и таинственно, — уходить отсюда не хочется!
— Люба, Люб! Я сейчас залезу на дерево!
— Витя, Вить! А я бабочку мокренькую нашла! Давай будем ее отдышивать, ей холодно, вся трусится!..
Ой, как приятно шлепать прямо по лужам, бить по светлой воде прутьями. Вон там по траве разлилось целое озеро, и какая-то белая проволока свесилась со столба, завилась в воде кольцами.
— Люба, Люб! Глянь, я ее сейчас вытяну!..
…Из конца в конец по всему Горелому разнеслась жуткая весть: «Ребятишек Матроскиных обоих разом убило током!!!»
И всяческие подробности:
— Дядька Тихон вел в лечебню корову, слышит из парка крик. Сперва одним голосом и тут же другим, с привизгом. И сразу стихло. Бросил дядька корову, бегом туда. Валяются, видит, в большой калюжине мальчонка и девочка. Не шевелются…
Старшему-то седьмой шел. На осень бы в школу. А девочке — пятый. Сперва будто ухватился за проволоку Витюшка. Она его — чик! — и готово. Любочка видит — с братиком неладно. Хотела его вытащить из воды, взялась за него и сама…
Горе матери и отца никто не поймет, если сам такого не пережил. Но это неслыханное несчастье потрясло всех гореловцев. О том, как упали, словно подкошенные, Юля и Николай… Как схватили, подняли, прижали к себе недвижимых, в мокрой одежонке, сына и дочку… — очевидцы рассказывали, пересказывали, снижая голос до шепота, сами не в силах сдержать слез.
Тем часом врачу и следователю понадобился председатель колхоза, а он будто сквозь землю провалился. Посыльные не могли отыскать его ни в поле, ни на лугу, ни даже на лесопитомнике, где он, знали, имеет обычай уединяться. Не могла помочь в розысках и жена его, Мотя, сама убитая горем и еще перепуганная внезапным исчезновением мужа.
Неусыпный страж костожоговского двора пес Тарзан беспокойно метался, грохоча цепью, будто изжаленный осами, а Моте все было не до него. Наконец заметила, что Тарзанко все рвется и рвется куда-то в сторону сада, становится к забору на задние лапы, просовывая морду между штакетинами и лает, лает прямо-таки навзрыд.
Держась за сердце, Мотя распахнула калитку. В глухом кутку сада, в междурядье густо разросшегося малинника Корней Мартынович лежал ничком, неловко повернув голову набок. Мотя припала к нему — живой! дышит! — и, не помня себя, принялась целовать его в бледную щеку, в холодный и влажный, в испарине, лоб, а он почему-то не противился столь чуждым его нраву проявлениям нежных чувств.
Мотя опамятовалась: муж пьян-то, пьян, однако с ним и еще что-то неладное, уж не такой ли приступ, какой однажды едва не спровадила ее Мартыныча на тот свет. Осторожно повернула его на спину, расстегнула ворот рубахи, для чего-то принялась гонять ему на лицо ветерок тут же сорванным лопухом. Не отходила от него целый час, боясь оставить одного, и терзалась, что не может позвать врача.
Понемногу дыхание у мужа становилось ровнее. При помощи Моти он захотел уже сесть. Посидели, помолчали, не заглядывая в лицо друг дружке. И наконец отстранив жену легким движением руки, поднялся на ноги, пошел неверными медленными шагами, как ходят выздоравливающие после тяжелой болезни.
Дома Мотя плотно занавесила окна в комнате, где стояла односпальная кровать, откинула покрывало, но тут снова повторился отстраняющий жест непокорного больного, и она оставила его одного.
…У них еще не появилось внуков. Малых племянников Витю с Любашкой, Корней Мартынович скрытно любил извечной страдательной дедовской любовью, — вовсе не так, как любят детей родители, не думающие о собственном до поры до времени незаметном старении. Ведь в появлении на свет внуков, в их скороспешном взрослении деды с бабками провидят уже сквозь недолгие годы неизбежный