— Вы прекратите, или еще!.. — вскочил Коля на ноги. Глаза красные, руки дрожат, хватаются за железные предметы, лежащие на столе. — Мало?! Мало вы причинили нам зла?! Мало?!
— Тебе надо лечить нервы, Николай. Если хочешь быть человеком, а не развалиной с молодых лет. Возьми отпуск, поезжайте с Юлей к ее родителям.
Корнею Мартыновичу и Коле этой минутой могла внезапно явиться на память одна сцена свадебного обряда, когда женились Корней с Матреной. На утро второго дня, — молодые только-только успели умыться и приодеться, — к ним в спальню явились двое мальчишек, как полагалось, из родни молодых, один с петухом, другой с курицей. Синеглазый, чернобровый, весь в сестру Мотю, Колька преподнес своему новоиспеченному зятю гребнястого, золотогрудого петуха, драчуна отменного. А его приятель, из костожоговской родни, Мишка, преподнес Моте смиренную рябую хохлатку!
На счастье, значит, на богатство, на многодетность!
Чтобы воскресить в памяти какую-то яркую сценку из прожитого, человеку нужна секунда, — это как вспышка молнии, возникающая внезапно и ослепляюще. Корней Мартынович даже закрыл на ту секунду глаза. А в ответ на предложение взять отпуск, съездить к родным Юли, слышит:
— Без ваших советов как-нибудь обойдемся!
— Напрасно. — Председатель поднялся с табуретки, силясь держать спокойствие. Но он не мог отвести глаз от кулаков Николая. Угроза получить шатуном двигателя по голове вовсе не казалась ему мало реальной.
— Правление постановило снять тебя с должности заведующего. Пьешь. Порочишь руководство. Это называются дисциплина?! Такие штучки у нас никому не прощаются — ты это знаешь. Предлагаем любое на выбор: аккумуляторщиком, слесарем… Не сделаешь правильных выводов из первого наказания!.. — оборвав голос на угрожающей ноте, Корней Мартынович удалился.
Матроскин опустился на табуретку, стиснул руками виски, — не все ли равно, коль вообще жизни на свете больше не будет, — каким делом занять руки, да и надо ли их занимать?
…Простосердечную жену Костожогова Матрену Фроловну в Горелом никто не зовет по имени-отчеству, для всех она — старых и молодых — Мотя. А вот одинокую вдовую Катерину Стародубцеву, наоборот, не зовут по имени и почти никто не знает ее фамилии, а всему селу она известна как просто Яковлевна. Вот она-то, Яковлевна, с давних пор ближе всех к неприступной для прочих гореловцев тихой семье Костожоговых. Несмотря на разницу в летах, — Моте за сорок, Яковлевне под шестьдесят, — уж такие подруги, что, кажется, и дня не могут прожить, чтобы не посудачить не поделиться новостями и личными переживаниями. Мотина душа истоскуется, пока не заявится к ней на кухню Яковлевна после утренней управки по своему малому хозяйству.
— Ну, как он нонче-то? — шепотком осведомляется подруга, едва переступив порог.
— Ох, и не говори! Не смею возле него пошевельнуться. Даже-ть дыхнуть! Чуть задела коленкой, локтем, — кха! кха! — спал, не спал, а тут уж вовсе продирает глаза и сейчас же на волю. Сядет на крылечко, руками голову вот так и вроде будто дремает, дремает, покачивается, покуда ему не озябнется. По заре холодок… Еще пастухи, поди-ка, храпят, а он уже подался! И что мне делать с ним, мила моя?.. В тот день-то… пропал без следа, — обыскалася, изревелася — нашла в кустах, лежит пьянехонек и с сердцем, должно, вовсе плохо. Ты сама знаешь, в одиночку, да еще рабочим днем, разве пивал когда, — ни в жись! А тут — хлобысть полный стакан, а может, два…
— Эко горе, с таким мужем, Мотюшка! — слеза не слеза, а для приличья прикладывает кончик платка к глазам Яковлевна. — Должность у него клятая. Тута непорядки в хозяйстве, а их на кажен день вона сколь объявляется! — там у кого в семействе смута, а оно все отражается на обчественном деле опять же… Мужик поколотил бабу, баба не пошла в поле, выходит, урон с того побою, хозяйству убыток! Разве мы с тобой не понимаем. И за все, про все один председатель в ответе. Люди этого в нем не сознают. Где бы стерпеть, где бы яму посочувствовать, знай одно: требовают и требовают! Будто он один всем должо́н, а ему никто… Чуток на кого поднажал — скорейча строчут жалобную бумагу.
— Если бы все так его понимали, как ты, Яковлевна, — конечно, и сам Корнюша стал бы немного добрее. Люди злые, через них и он все жесточеет и жесточеет сердцем с годами-то… Вчерася это, прет верхом на коню Маракин Петька, соскакивает с седла, лезет во двор, кличет мово, наушничает, будто наш Коля позорит его на всю мастерскую: Мартыныч и жмот, каких свет не видывал, Мартыныч и жулик, укрывает зерно от государства, Мартыныч людям дыхнуть не дает!
— Сволота самая распоследняя этот Петька, скажу тебе, Мотюшка, ирод он, прохиндей, шкура подхалимская, да еще и по бабской линии поганец, паскудина! Мало ли кто на селе за глаза-то собачит нашего председателя, так и все давай пересказывай в глаза Мартынычу!
— Ну да, ну да, растравют ему сердце и без того-то больное, думают — выслужились, дело сделали…
— В своих интересах подмащиваются, чтобы себе корысть выгадать. Экой «друг» выискался — Маракин! Да он, Мотюшка, хуже злющего врага.