Костожогов не отвечал. Гудков кашлянул. Все-таки нужно было до конца выяснить, кто и что входит на сей раз в понятие «все живое».
— Строителей тоже? Со всех объектов?
Теперь Гудкову стало понятно. Он же знает, что в командах, отдаваемых председателем, не бывает ничего лишнего, как в ладной песне пустопорожних слов. И ничего двусмысленного, ничего половинчатого. Сказано — завтра, значит, не сегодня, но и ни в коем случае не послезавтра. До свету — то уж так и понимай: запрягать тягло, заводить моторы — обязательно до восхода солнца. И ехать только на луг. Никуда больше. Ни в какую другую сторону — ни единой подводы. С граблями, вилами — значит, не в лес по ягоды.
И был на этот раз председатель особенно неразговорчив, слова кидал, будто золотые рубли одалживал, потому что в такое жаркое время вынужден отрываться от дела из-за паскудной кляузы, а тут в его отлучку чего-нибудь да упустят и вообще сведут день середка-наполовину, когда надобно поддать вовсю!
Уже приближаясь к своей темно-коричневой «Волге», председатель бросил через плечо:
— Сельсовету сказать… всех своих… — тут он даже поперхнулся, перед тем как выдохнуть со всей силой страсти: — без-з-дельников! — И махнул, как отрубил, рукой.
Гудков потер пальцем лысину. «Сказать» сельсовету — означало объявить волю Корнея Мартыновича самой председательнице, что, мол, велено тебе, Марья Степановна, выгнать всех подведомственных сельсовету людишек в луга! Учителей, что отнеживаются в каникулярном ничегонеделании, фельдшера с акушеркой, завклуба, уборщицу, агентов и секретаршу свою — всех тех, которые хотя уставу артели не подчиняются, однако же дышат колхозным воздухом, едят выращенный колхозниками хлеб!..
Марья Степановна — женщина крутая и принципиальная — хотя и рубанет на такое указание не хуже заправского извозчика, но костожоговского наряда не ослушается. А бедному Гудкову не впервой исполнять роль смиренного глашатая высочайшей воли. «В силу слабости», — однажды выразился на его счет сам Корней Мартынович, —
Так и есть, сегодня на луга до свету выбралось
Кипела работа. Глядя на человеческий муравейник, только бы радоваться хозяину. Но он и минуты не постоял. Запорошенный колючей трухой, в драной майке, в мятых хлопчатых штанах, вскидывал на воза навильники по полкопны одним махом. Своим примером здоровяков подзадоривал, слабомочных вовсе измучивал. Не остановится передохнуть — значит, и ты не смей.
Вполне счастливым мог бы выдаться этот денек. Если бы роса ночью выпала… А еще, по старушечьим приговоркам, — чему, вишь, быть, того не миновать. Мужик не просил, не звал, а господь надумал и ниспослал ему испытание…
Только-только расположились гореловцы перекусить, полежать на духовитом сене законный часок, вот тут-то
Заскрипело, затрещало в березняке. Посыпались наземь мертвые сучья, и даже не устояли на корню целиком отдельные подтрухлые дерева, попа́дали, сбивая зеленые ветви с живых. Реденькие молодые березки на ромашковой, земляничной опушке поприлегли в порыве бури чуть не к самой траве…
— Ах, сенушко! Ax, золото! — слышались причитания. Ведь не шутка, сено-то — и какое в валках, и какое скопненное и уже навитое на воза! — подхватила страшенная сила, понесла клочьями и сплошной лавиною прямиком туда, где речка Шишляйка прячется в обрывистых берегах….
Стреляя пучками молний, без передыху бабахал гром. Обвальный ливень гудел, впритруску с градинами…
Много позже, когда все утихло, весь долгий печальный вечер всюду по дворам Горелого охали, ахали, а иные даже, те, что помягче сердцем, — старики, вдовы-матери — слезами истаивали над разодранными, изуродованными, поверженными в грязь своими антоновками, скороспелками и медовками в ожерельях тяжелой завязи…
Корней Мартынович из-за великой порчи сена не мог сомкнуть глаз всю ночь. Так ударила ему по сердцу эта буря, что случилось с ним бесподобное: никогда-никогда за множество лет не позволял он себе укладываться в постель, не обойдя перед тем, как он называет, «ключевые точки» хозяйства — мастерские, фермы, гараж, зерносклад, электростанцию… А под эту ночь — вот надо ж было так оплошать! — изменил своему правилу, да и все тут.
Новое утро народилось неописуемо ясным и ласковым, будто просило прощения у гореловцев за все, что натворило вчерашнее небо на здешних угодьях и подворьях.
Заведующий механической мастерской Коля Матроскин не только потому, что родня-шурино́к, брат жены Корнея Мартыновича, а по любви к своему делу, горячо разделял в душе все заботы и тяготы председателя. И, понятно, значился у Костожогова в ряду наисамых