— Я же привел официальные данные… — напоследок пробормотал несдающийся Доброхотов, снимая очки, опускаясь на место.
— Мартыныч — истый крестьянин. Он не может не любить скотины. Это у него в крови! Чего бы ради он строил такие дворцы для коров, телят, овец?!
— Ага! Откуда бы он брал навоз — источник плодородия скудных гореловских пашен?
— Наше ЦСУ голыми цифрами жонглирует. Надо в сущность дела смотреть, вот так! Ничего у тебя, Альберт, не вяжется.
— А небось свяжется. Разумеется — навоз всему голова. Поэтому основные производители навоза — коровы, овцы, лошади — останутся, они были и будут в чести. Ну, а свиней, птицу, как тварей малонавозных и на хлеб прожорливых, Костожогов искоренит напрочь!
— Дикие рассуждения: корова — ради навоза… А что же молоко?!
— Вы Корнея Мартыновича ни на чем не собьете. Он знает, что выгоднее надаивать
— Вот до чего договорились! Да ведь не должно же быть того положения, чтобы прекраснейшие продукты — мясо, молоко, яйца — приносили колхозу
— Но надо же быть патриотом в своем отечестве. Тем более председателю, который долго ходит в передовиках! Давайте перестанем спорить и обратимся к самому Костожогову…
— Вы, Ивасин, хотите обратиться? — нацелился на полковника Мочалов. — Пожалуйста, вам слово.
— Я — обращусь, обращусь… — несколько смутился Ивасин. — С чего я начал было… Да: надо быть патриотом, сказал я. Теперь вопрос будем ставить так: почему все другие могут сдавать государству продукты себе в убыток, один он, высокое благородие, не изволит! Еще ни один колхоз, к вашему сведению, от этого не разорился. Случится тяжелый год, кто приходит нам на выручку? Государство! Выдаст семенные ссуды и денежные кредиты. Да ведь постепенно повышаются и закупочные цены на сельскохозяйственные продукты. Надо иметь каплю совести, товарищ Костожогов, иметь терпение. Некрасиво быть несговорчивым торгашом…
— Я просил бы все-таки… — не громко, но внятно перебил оратора Корней Мартынович.
Мочалов выговорил Ивасину:
— Выбирайте выражения!
— Простите, невольно сорвалось… Некрасиво быть, одним словом… Все неувязки между промышленностью и деревенским производством у нас разрешаются в общегосударственном порядке, на то оно и плановое хозяйство. А тут, подумаешь! Какому-то Костожогову то невыгодно, другое невыгодно…
Механик Иван Егорович Поздоровкин братски сочувствовал Николаю Матроскину, старался, как мог, облегчить его опальное положение. Они вдвоем надумали восстановить предназначенный к списанию колесный керосиновый трактор, быстро привели его в рабочее состояние. Механик пошел к председателю просить за Николая, мол, давайте, разрешим Матроскину поработать на старом колеснике, вы же знаете, парень — мастер, в его руках этот универсалишко будет обрабатывать междурядья не хуже нового «Беларуси».
Сказать по правде, Корнею Мартыновичу и хотелось бы уважить столь малой просьбе, но… как он мог бы поступиться своим железным принципом — не отступать от принятого решения. Давно ли постановлено — быть ему слесарем, так и нечего спешить с поблажками… Костожогов, не разжимая рта, отрицательно покачал головой.
— Но ничего ж плохого, Корней Мартыныч! — не отставал механик. — Войдите в его положение, Николаю муторно слесарничать в мастерской, где столько лет правил за старшего. Пущай бы в поле, на ветерку, — там его сама природа скорей в чувствие приведет, выпивку отставит… Ну, какой нам убыток? Вот сейчас, например, с прицепными граблями, — за мое живешь как он начнет привдаривать!
— Не пойдет, — обронил Костожогов и поспешил отвернуться, чтобы кончить разом, чтобы вдруг не расслабиться. Этого он начал опасаться в своем теперешнем кризисном состоянии, потому что отдавал себе отчет в каких-то постыдных переменах в своем характере, сознавал, что воля его часто колеблется при решении даже очень простых обыденных дел… и если пока ему удается не обнаруживать свои внутренние перемены перед людьми, то лишь в силу закоренелой привычки, в силу спасительной инерции… держаться твердокаменно в любых обстоятельствах.
Поздоровкин не смог порадовать Колю, и тот — на пределе отчаяния, пьяный «вдрызг» притащился в контору во время вечерней планерки. В зале, как водится, собралось десятка три мужиков — это правленцы в полном составе, заведующие фермами, бригадиры, кое-кто из механизаторов. Как всегда, — что удивляло каждого стороннего в этом прославленном колхозе, — в зале нарядов не было ни скамеек, ни стульев. Мужчины сидели на корточках, обтирая спинами стены и сосредоточенно молча дымили. Один только председатель сидел на табуретке у свободного уголка стола, загроможденного плошками разросшихся пыльных гераней и бездействующим приемником «Родина».
Матроскин с грохотом распахнул дверь, переступив порог, привалился плечом к косяку. Корней Мартынович поднялся с места, вперил в пьяного настороженный взгляд.
— Ты!.. Ты!.. — Коля рванул ворот рубахи. — Ты — хвашист!!!