На рассвете полностью

— А кого, интересно, приказываешь запрягать? — выкрикивали. — Блоху сигучую аль вшу ползучую?

Не повышая голоса, председатель отвечал:

— Преданный человек запряжет свою корову. Нет коровы — сам хватай салазки. Лямку на плечо, вот тебе и запряжка. Басни про блох детишкам на сон расскажете. К делу! Без удобрения наши пески какой урожай поднимают? Сам-два, — подсказывают. Правильно, пять-шесть центнеров. А если запахать тридцать тонн навоза на гектар, то возьмешь все двадцать центнеров. Так или не так?

— Пущай так…

— Исходим из нашей реальности. Фантазировать нам ни к чему. Плюс, минус туда-сюда — картины не меняет. Стало быть, от каждой тонны навоза прибавление урожая будет полцентнера. А от одного центнера навоза — прибавка пять кило. Так мы с вами подошли к самой наглядной задаче. Доставил ты со двора в поле и раскидал под плуг центнер навоза, тем самым создал пять килограммов зерна… Выносим постановление: четыре кило пойдут в общественный закром, а один килограмм — получай сам, он твой, честно заработанный. За каких-нибудь пять-шесть весенних дней, допустим, ты вывез десять тонн, — значит, заработал шесть пудов хлеба на зиму. Каково? За одну неделю! Есть расчет?

— Почем знать, сколь его вывезешь?

— Взвешивать будем. Ни грамма не пойдет безучетно. Бригадиры станут к весам. Члены правления будут контролировать.

— Гляди-ка? — не верилось людям.

— Красно сказываешь, да как рассчитываться будешь? — допытывались уже более заинтересованные.

— Мало ли: засуха, еще какая напасть… И по навозу не родит, тогда что?

— Недород возможен. Его мы как-нибудь всем колхозом переживем. Засуха, градобой, потоп… Не может того быть, чтобы совсем ничего не намолотим. Будем учиться настоящей борьбе за урожай в любых условиях погоды. Обещанную оплату гарантируем постановлением правления. Речь ведем об оплате труда только по удобрению полей. Для того чтобы мы с вами навек полюбили это священное дело — сбор навоза и внесение его в пашню, — мы ни на вершок не отступим от объявленного условия. О всех других работах речи пока не ведем.

Эта самая «навозная проповедь», речь Костожогова на утренней разнарядке в первый день его председательства стала поистине программой всего будущего развития артели.

Все поняли и все тверже убеждались: у хозяина слово не расходится с делом. Поначалу он, закоперщик добрых деяний, не казался чересчур крутым в обращении с народом и презирал всякие председательские привилегии.

У смещенного председателя Панюшкина был штатный кучер и закрепленный конь. Корней Мартынович отослал кучера на общие работы в полеводство, а выездного мерина разжаловал в простые гужевики. Сам вертелся как заведенный, от конторы к кузне, от склада к ферме, от поля к лугу, от леса к речке, на чем придется, где на попутной подводе или полуторке, где на серьге трактора, да и своих ног не жалел.

Ни с дальнего погляда, ни с ближнего и вовсе ничем не выдавался среди мужчин, ни одеждой, ни начальнической повадкой. Руки в боки не становился, оглядывая работы. Всегда ворошился вместе со всеми. В лице его все же было что-то примечательное, когда хорошо присмотришься. Чувствовалась в нем сила. И глаза как будто не пронзительные, не черные, какими можно бы «метать молнии», — обыкновенные глаза, серые, височными уголками навкось вверх поставленные. Брови от переносицы тоже крутовато кверху взброшены. Оттого-то черты лица вместе взятые — нос, глаза, брови — создают вид стрелы, вниз уклюнутой. Можно подумать, таким вот взглядом, какой у Костожогова не приподнять человека, не поощрить, а только одно и можно, что осадить его, придавить к земле… И, пожалуй, от такого взгляда неуютно становится на душе…

Семен Никанорович Шургин — бригадир третьей полеводческой уже на другой день после избрания нового председателя не потрафил ему. Человек не крестьянственный, дядька Семен большую часть жизни провел на шахте, а теперь по нездоровью взялся в колхозе нести, по сравнению с угольной, не слишком «пыльную» работенку, по его представлению.

Чадил самосадом, сворачивая одну «козью ножищу» за другой, похваливал красивых девчат, скоромно шутил с молодайками. Навоз учитывал абы как. Разве жалко ему, — приписывал бабе «на бедность», «детишкам на молочишко»…

И не уследил Шургин, посиживая на весах, как на табуретке, задом к улице, когда в пяти шагах от него остановился председатель, стал что-то записывать в книжицу, что-то подсчитывать. Приближения хозяина Шургин еще потому не заметил, что в аккурат той минутой шумно подъезжал Петька Маракин. Мужичонка сутулый, а впечатление такое, что нарочно горбатится, манера такая, сам еще никакой не старик, сорока не настукало, рожа играет красками. Имеет также обыкновение кепчонку низко на лоб насовывать, как бы желая притенить свои хитрозоркие, злонасмешливые, с этакой пакостинкой, коричневые глаза. Один носище утиным клювом торчит из-под козырька.