— Вы, насколько я успел заметить, Корней Мартынович, очень цените дисциплину. Но почему сами ее не соблюдаете? Все председатели колхозов усвоили что значит демократический централизм: проголосовали, решили большинством голосов — будьте добры, подчиняйтесь решению беспрекословно. На вас на одного только жалобы, что вы не желаете подчиняться районному руководству, а оно всегда пользуется решениями демократичных органов — пленумов райкома, обкома и самого Центрального Комитета.
— Смотря в чем подчиняться. Те, кто бездумно и безоговорочно исполняет любое решение низовых властей, любое и всякое их указание, умное или неумное, без разбору — такие люди держатся за место, боятся его потерять. Значит, оно им досталось не по заслугам, не по уму, а путем угодничества перед старшими.
— Нехорошо говорите. Непродуманно. В последние годы председателями стали серьезные, грамотные, думающие люди. Зачем обижаете своих коллег.
— Не все пока такие, каких не надо обижать. Беспрекословно исполняющие — это люди не думающие. Они чувствуют за собой какие-нибудь грешки.
«Ну и логика!» — возмущался про себя Братов.
— А мы никаких грешков за собой не чувствуем, не имеем. Потому руководствуемся не бумажками и звонками, а обдуманными правильными соображениями, не выходя из рамок законов.
— Но многие ваши колхозники думают иначе. Если бы вы к ним прислушивались…
— Мы и прислушиваемся. А как же. Умное — принимаем. Глупое — отметаем. Без твердой дисциплины колхозного изобилия не создашь.
— Критику вы не любите, Корней Мартынович.
— Кто же ее, так сказать,
— Скажите о штрафах. Почему вы прибегаете к ним. Пять трудодней в гореловской стоимости — это ведь сверхчувствительно. На железной дороге, равновесно штрафуют разве что за остановку поезда стоп-краном, из хулиганства.
— Нарушение порядка в колхозе — тот же «стоп-кран». Но вы ошибаетесь, мы редко штрафуем. Опять вам кто-то напустил туману. Похоже, из тех же самых нарушителей кто-нибудь. За проступки, конечно, наказываем. Сами, на месте. Поинтересуйтесь у прокурора и в милиции — отдавали мы кого из колхозников под суд? Ответят, Горелое в этом отношении исключительно благополучное село. Воспитываем народ.
— Воспитываете все же односторонне. Где посмотреть, где прочесть, кто у вас лучшие люди, передовики производства? Такие люди остаются в тени. Где мы видим их лицо?
— А вот — видите постройки. Это и есть лицо.
— Каменные стены? Если вам нравится сравнение, то уж скорее всего это —
Пожимание плечами. Грустная полуулыбка.
— Не за славу стараемся.
— Неправда. Заслуженная слава — человеку всегда отрада.
Костожогов покопался на книжной полке, достал кипу подшитых газетных вырезок, подкинул на ладони:
— История нашего колхоза с послевоенных лет.
Покопался еще, поднял большого формата книгу в твердом светлом переплете. Лицо Корнея Мартыновича приняло довольное и чуточку смущенное выражение. Дескать, а вот они — козыри все ж…
Об этой книге Илья Павлович знал. В руках держал впервые. Научный труд бригады Всесоюзного Института Этнографии имени Миклухо-Маклая Академии наук СССР. Своеобразная монография о прошлом и настоящем села Горелое. Да, ничего не скажешь. Солидная штука.
— Не вы первые. Многие так. Приедут, понаслушаются на улице былей и небылиц. Раскипятятся, заспорят с нами: то им не так, другое не эдак. А рассмотрят все наше хозяйство — и успокоятся.
Нет. Не может быть. Илья Павлович не успокоится. Уже не мало рассмотрел, что еще впереди? Ну, сводки, цифры из дюжины годовых отчетов. Картина составится выразительная. Но в основном она и теперь ясна. Не хотелось возражать, промолчал, пусть думает, что и он «успокоится». Довольно на первый раз. Отнял у человека столько времени. А ему еще проводить вечерний наряд.
— Идите, подышите немного воздухом. Сейчас поручим позаботиться о вашем ночлеге.
— Спасибо, Корней Мартынович. До утра!
Илья Павлович с сожалением глянул на телефон. Большого труда ему стоило сдержаться, чтобы не попросить разрешения позвонить домой, — что там с женой Аришей. Вдруг ее уже взяла «скорая»… Дома может оказаться Рита, дочка… Он уже был в дверях, но Корней Мартынович заметил его озабоченность, спросил:
— Вы что-то хотели сказать? Прошу вас, пожалуйста.
— Да, — с вашего позволения, если можно, — связаться бы с городом. Дома у меня больной…
— Конечно можно. Я выйду, а вы поговорите. Заказывайте по срочному.
Четверть часа ожидания показались Братову невыносимо томительными. Наконец в трубке голос жены. Все пока что по-прежнему. Настроение? Ничего, терпимое. Как положено в таких случаях. Все будет хорошо! Все обойдется, — старалась внушить ему спокойствие милая, чуткая, терпеливая!.. Ох! Отлегло…