На рассвете полностью

— Неужели такое возможно? — повернулась к Шургину цветущая модно одетая женщина, наверное — учительница. — Не слишком ли вы, Семен Никанорович? Какой он ни есть, Корней Мартынович, но в отношении частной лавочки… чтобы против законности…

Хамсу Илья Павлович с Сидором Андреевичем купили напрасно, ее нельзя было есть. Погрызли печенья, сообразив подставить развернутые кульки под мелкие как пылинки брызги фонтана. Обоим было смешно — мальчишество ведь! А что? Вода-то чистейшая; прямо из стометровых артезианских глубин.

Тут случилась попутная со свободным местом в кабине, груженная свеклой «Колхида», Лямин надумал скататься в райком. Попрощались, расставаясь до завтра.

Наконец-то вечереет. По улице не густо бредут коровы колхозников, кучками семенят овцы. Со стороны пруда пропылила коричневая «Волга», свернула за угол налево. Илья Павлович понял, — это она самая, председательская.

Возле старой конторы Братов встретился с человеком мастерового обличья. Кем он работает? Каменщиком. Приятно познакомиться, это он, Чернецов Михаил Федотович, клал и водонапорную башню, и скотные дворы, и новое здание правления. В фонтане тоже немалая доля его трудов. Выходит, он родоначальник разросшейся бригады колхозных строителей.

В поведении и этого сурового силача та же настороженность, что удивила Братова в первом собеседнике — старом плотнике Лыкове.

— Вы, Михаил Федотович, большой мастер. Стало быть, и заработок у вас…

— Обыкновенный! — спешит возразить Чернецов. — Как у всех строителей. Трудодень, много — полтора. Но чаще семьдесят пять сотых.

— Ваши люди, наверное, все могут. Никаких шабашников не берете. И все за свои трудодни строится.

Мастеру это польстило. Он с гордостью подхватил, — народ в Горелом, знали бы вы, не народ — золото. С ним можно горы переворачивать. Да вот в чем наше горе, наша беда… — и Чернецова прорывает:

— Что — деньги! Что — трудодень! Дорого слово человеческое! Разве мы еще так работали бы? Если б поменьше бесов сидело в нашем хозяине. Эх, товарищ, какой он у нас тяжелущий! Ни в жизнь доброго совета не послушается. Скажешь чего — в обиду примет. Его, вишь ты, учить вздумали. Начнет тебя преследовать, как будто ты не на пользу хозяйству, а на подрыв стараешься. Взять, к примеру, дом правления. Снаружи он, — гляньте, — ничего себе. Красивый, люди говорят. А зайдите внутрь — безобразный. Сарай с большими окнами. Бывает, — вот не лежит душа, хочешь высказать, а молчи, знай делай так, как тебе указано. С твоим соображением на волосок не посчитается. Оттого и нет у тебя в работе ублаготворения.

Чернецов все время вглядывался в темноту. И вдруг снизил голос до полушепота:

— Вон он… идет… Бывайте!.. — и сказав это, рослый, плечистый, не устоял на месте, ссутулился и скорым шагом подался прочь, оставив Илью Павловича одного возле калитки.

Прорисовывался силуэт медленно надвигающегося большого человека: не высокого, не толстого — именно большого. В черном костюме, в поскрипывающих туфлях, без головного убора, приближался тот человек какой-то особенной, чуткой, слушающей походкой. Казалось, прослушивает он не только воздух села вечернего, но и землю, по которой ступает, на метр в глубину…

— Вы будете председатель колхоза? Товарищ Костожогов?

Человек резко остановился, В голосе почудилось раздражение.

— Да.

Пауза.

— Председатель.

Пауза.

— По какому вопросу?

— Так… вроде гостя к вам…

— Подождите.

Председатель прошел мимо конторы, слился с темнотой. Минуты через две-три вернулся. Он не мог сходить дальше пожарной. Может, проверил пост, отдал какое-то приказание.

— Идемте.

В приоткрытую дверь кухоньки в коридор лился яркий свет. Костожогов свернул туда, щелкнул выключателем — потушил. В кромешной тьме зала пошарил у косяка, — щелк! — здесь включил. Проследовал налево — в «предбанник», достал из кармана ключ, отпер дверь своего тесного кабинета. Зажег настольную лампу под зеленым абажуром.

— Садитесь.

Взял у приезжего документ, посмотрел, положил перед собой.

Вот каким оказался при свете этот, все еще загадочный для Братова «хозяин всего живого и недвижимого». Прямые длинные волосы, зачесанные назад, без заметной проседи, но и без блеска — тускло-темные. Большое бледноватое лицо в усталых морщинах. Прямой широкий прорез рта, бледные обветренные губы. Цепкие глаза умного, много и трудно думающего дельца-хозяина. Нос, пожалуй, длинноват и книзу бульбочкою. Для чего-то понадобилось воображению примерить к этому чисто выбритому лицу архаичную бороду и усы: точно, получилось бы типичнейшее лицо пожилого крестьянина, строгого, многоопытного, знающего почем фунт лиха.

— Поясните, — разжал губы Корней Мартынович, чуть притрагиваясь пальцами к удостоверению Братова, — вас направили что собрать: по жалобам, или…

— Руководству понадобились более широкие и — главным образом — не цифровые сведения о вашей артели.

— Понятно… Известное… Не вы первый… Ну, так будете сидеть в конторе, приглашать людей для беседы или ходить смотреть?

— Ходить, смотреть, с вашего позволения.

— Пожалуйста. Когда к нам прибыли?

— В половине девятого.