— Кому интерес обсуждать природу? — развел Шургин метровые ручищи, отвечая на старушкино замечание. — Погода — явление страномическое. Какая она ни есть, с ею надо мириться. Наша тема на злобу дня, понятно тебе? Я вот на свете, Потаповна, прожил ажник шестьдесят два года. Поизъездил многие разные местностя. Двадцать годков отбухал в подземной шахте, не считая, сколь окромя того отъешачил в родном, — чтоб ему пусто! — колхозе… Н-но нигде! Слышь, нигде! Отродясь никогда не видывал, чтобы колхоз — колхоз! — продавал на базаре вышни… стаканами!
— Ох! Ох! — отмахнулась, как от назойливой мухи, Потаповна. — Поинтереснее ничего не смикитил? Уж я подумала было, чего дюже путное родишь. Эко сколь долго ты к ему подкрадался, эко тяжко лезло оно из тебя! А ты — «вышни стаканом»! Людям, которые слухают, стыд за тебя. Эка важность — на стаканы торгуют аль на фунты?
— Слабо варит котелок, дак помолчала бы, стара.
В разговор вступает старший продавец, невысокий, конопушчатый, с подкупающе-искренней интонацией речи, которого все называют просто Ванюшей.
— Вышни — это чепуха, чхать на них, Семен Никанорыч. Мы обязаны болеть по глубоким вопросам. Я почему был вынужден уйти из колхоза в торговую сеть? Да потому, что дышать, товарищи, стало нечем! Ибо для нашего управителя
Так заместо «Молнии» молодежь сочинила частушку:
Критика прямо в глаз. А Корней Мартынович и не моргает.
— Мы с тобой, Ванюшка, тоже беспринципные, — пробурчал Шургин, принимаясь сворачивать «козью ногу». Прикурил и снова завел долгую речь. — Беспринципность наша в том, что вякаем, вякаем как голопузые цуцики с-под ворот. Пи-и-са-а-ть! Пи-и-сать надо! Выше и выше! До возглавляющих органов доходить. Капля по капле — и камень обязан треснуть. Возникает в поле зрения вопиющий факт — бери его на карандаш, фиксировай! Сообщай куда следует, не жди когда покроется пылью забвения. А нам с тобой иной час лень перышко в руки взять. — Шургин выпустил тучу дыма, покрыв синей завесой половину торгового зала. — Я это нынче с утречка пораньше сбегал помогнуть дочери на свекле. Что ж оно, братцы, там деется! Со стороны глянуть — и то сердце кровью захлебывается. Каторга! Руки отваливаются у горемычных наших бабеночек. А через что такая безобразия? Через то же самое Корнеево козлодумство! Известное дело, свекла у нас культура новая, не ахти как освоенная и, так сказать, Корнею насилком в план заведенная. Но значит полагается еённую агротехнику доскональным образом изучать! Та́к, не́т, я вас спрашиваю? А у нас — тыр-мыр, как зря посеял, — на́, свекла, расти. Теперь вы, дуры-бабы, копайте вручную, животы надрываючи. Мало бы что она тебе, свекла, не нравится. А ты вникай, — на какую глыбину подымать зябь, каких сколько удобрений внесть осенью и каких сколько на весеннюю подкормку. А ежели она тебе как ненавистная падчерица, то чего ж от нее ожидать? Вот она и не приносит Корнею никакого доходу, одни убытки….
— Семен Никанорович у нас вовси как агроном стал умен, на пензии-то! — с улыбкой вставила все та же седенькая Потаповна. — Суседи не нахвалются тобой: во, говорят, книжки-те до чего заразительные: не спит, не ест, не выпьет лишнего человек, одно зная: чита́я-пи́ша, чита́я-пи́ша. Обратным заходом: пиша-читая, пиша-читая…
— Не злоязычь, серая! — аж ногой притопнул на нее Шургин. — Сбила ход мышленья своими глупостями…
— Ничего, обратно в ту же колею вкотишься, — ты же у нас не серый, ты дюже у нас красный, в рыжую краплину! А я, так и быть, серая!
Шургин всех уже одурманил своими проповедями. Никто его больше не пытался перебивать. А он, теряя запал, передохнул малость, затянулся, прокашлялся и опять:
— Вы видите или не видите: капитально ремонтируют просорушку. Просо уродило. Заготовку давно вывезли. Засыплются нынче по самы уши ядреным пшеном, фуганут эшелоны по всем путям сообщения. Гляди, и наши мильенщики, которым тоннами отваливается на трудодни, и они толканут пульманок-другой промеж колхозными-то, свой лично-собственный… а? Как вам нравится?