Мотоциклист еще вдалеке сбавил скорость, без приглашения остановился.
— Будете принимать на сенной склад отаву — смотрите, чтобы везли только хорошо высушенную. Отава — не сено.
Что отава не есть зрелое летнее сено — кому неизвестно, а все же Костожогов считает нужным лишний раз напомнить о свойстве отавы легко возгораться, загнивать, плесневеть в стогу, и тот, кто выслушивает наставление, согласно клонит голову.
Ровно в семь часов на зерновом дворе запустили моторы. Женщины совсем не такие, что на свекле — здесь они, обслуживающие сортировки, молча, предупредительно сторонились, когда к ним не спеша приближался хозяин. Не то что смех, прибаутки, запевки, как оно водится на любом колхозном току, даже громкого возгласа не раздавалось тут.
Остановясь в дверях одного из многочисленных отделений склада, Корней Мартынович обращает внимание гостя на свежезаасфальтированный пол:
— Только что вчера начали. Ликвидируем дощатые полы. В щелях заводится нечисть. Вредители! — Последнее слово он проговорил с такой ненавистью, как если бы перед ним объявился его личный смертельный враг.
Во многих отделениях хлеба засыпано до самого потолка. Под навесами и прямо среди двора под небом, уже вчера отмеченные Братовым из-за ворот, — многотонные бугры пшеницы и проса. Уродилось нынче просо на редкость — по тридцать пять центнеров на круг.
Костожогов проследовал к автовесам. И только успел показать пальцем под ноги, тотчас перед ним появился мужчина, видимо кладовщик. Оказывается, вот какой непорядок: охапка люпина брошена так, чтобы съезжающие с весов грузовики вышелушивали колесами горошины из стручков, и, значит, надо следить, чтобы вся солома в аккурат попадала под скаты. Раздваивать, раздваивать надо охапку по ширине колеи машин. Что и выполнил без промедления кладовщик. Корней Мартынович нагнулся, набрал горстку вымолоченных горошин:
— Новинка. Безалкалоидный люпин. Выписали пять килограммов из Белоруссии. Вот вырастили первый урожай. Посмотрим, как будет вести себя на наших песках.
При выходе со двора вспомнил еще об одной достопримечательности, распахнув дверь в темную кладовушку, где стояла некая зашарпанная, опушенная пыльной бахромой станина с крючковатыми вальцами.
— Шерстобитная машина.
— Неужели и шерсть у себя дома обрабатываете? — удивился Братов.
— Не колхозную. Давальческую. Население приносит. Нигде больше в районе такой машины нет. Помогаем людям. Зарабатываем денежки.
Вишь ты, от шерстобитки — тоже «денежки». Пустяковые, разумеется. А вот основные-то богатства, хозяин показал так, словно хотел, чтобы гость был поражен их огромностью, но в то же время и чувствовал, что сколько весят они — сие есть великая тайна, и чтобы не пытался спрашивать. На его месте другой простак-председатель не преминул бы похвастаться: вот столько-то, мол, засыпал, на семена сортового, элитного, а вот столько-то — на фураж. Видите, живем — не тужим.
За воротами стали прощаться. Костожогов спешил в город:
— Уж не обессудьте, вынужден вас оставить. Надо поискать трубы для продолжения строительства водопровода. Еще не по всем улицам проложили. Так же, как эту ограду. «Программа-минимум», так сказать, по благоустройству быта… Непочатый край еще!..
— Трубы — дефицитная вещь. Как вы их думаете доставать?
На лице Костожогова засветилась уже знакомая Братову по вчерашней встрече улыбка. Он со вкусом проговорил:
— Договоримся с кем-нибудь на взаимовыгодной основе. Какому-либо предприятию, располагающему трубами, требуется что-нибудь такое, чем мы у себя располагаем в достатке.
Он поклонился и пошагал к конторе. Илья Павлович — на квартиру. Яковлевна пожурила его за опознание, принялась разогревать блины.
…Прошел еще год. Сентябрьским вечером полупустой автобус дребезжа вкатился в знакомую Братову длинную улицу. «Что-нибудь изменилось в селе? — искал глазами Илья Павлович. — Неужели все остается по-старому? Ага, есть перемены. Величественная, пестро раскрашенная ограда протянулась по тому и другому порядкам от центра к околице очень заметно. Еще сезон, и, пожалуй, будет достроена.
Фонтан живет. Изливается с неубывной силой. Встретиться с ним и приятно и грустновато.
Здание будущего правления все пустует, как пустовало. Сколько лет этим добротным стенам, а все еще не обжитые. Чего ждет хозяин? Может быть, ему жаль сбрасывать с плеч старый надежный кафтан, в каком столько выхожено, столько выстрадано, что и не спешит примерять на себя непривычное свежее одеяние. Легко ли покинуть тесное теплое гнездышко, где каждый сучок в бревне, всякая трещинка в потолке помогали ему размышлять, рассчитывать, фантазировать, прокладывая и держа курс хозяйства… Как это так, — вдруг, — нате вам! — взять и перебраться в холодную, просторную, насквозь просвечивающую хоромину, где, наверное, никогда не сможет он чувствовать себя столь же сильным, решительным, клокотливым, как в отошедшие самолучшие свои времена…
Сидят ли на крыше клуба сонливые птицы? Сидят. А что им?»