Незнакомые Братову люди, в подавляющем большинстве, воздали должное Костожогову. Только то, что он услышал о какой-то «пшенной операции», расстроило и возмутило его. Илья Павлович хотел бы со всей решительностью отвести от Корнея Мартыновича несправедливо наброшенную тень. Разве не знают, разве не видят в районе, что живет в нем ярая страсть накопительства совершенно особого рода, — он всю ее без остатка обращает на общественное добро. Он же попросту пренебрегает домашним обзаведением! У него не было две души, была единственная и слишком цельная, чтобы располовиниться.
Раздумывая, Братов поймал себя на том, что и сам привыкает судить о Костожогове в прошедшем времени: был, управлял, хозяйствовал…
На другой день после пленума Братов поехал в Горелое на попутном грузовике. Захотелось ему еще раз не спеша осмотреть фермы и службы, — теперь уже не по заданию, а из одних личных интересов. Ведь он стал истым болельщиком за Горелое.
Костожогова встретил возле фонтана.
Чем-то сильно расстроенный, Корней Мартынович едва кивнул головой на приветствие Братова.
В руках он держал пачку каких-то мятых бумажек.
— Что это у вас, если не секрет, — поинтересовался Илья Павлович. — Квитанции свеклопункта?
Корней Мартынович с опозданием протянул все-таки руку гостю.
— Не обращайте внимания, у нас тут… Это неслыханное безобразие! Вы поглядите:
Подкатила машина с картошкой — ее-то, видимо, и ждал председатель. Сказать по совести, многовато налипло земельки к клубням. Ну, допустим, не тридцать процентов по весу, а все же была оправдана жестокая требовательность приемщиков. Они наказывали сдатчиков: мол, не пытайтесь, пожалуйста, подсовывать грязь в зачет продукции!
Костожогов отвел раздраженный взгляд от содержимого кузова и придрался к шоферу за совсем пустячное дело:
— Очищать колеса надо. Где-нибудь там, перед въездом в село. Забываете, не хотите. — Толкнул скат ногой. — Зачем тащить лишний груз. Тут верный центнер земли. Перерасход горючего. И потом — пачкаете улицу…
Пучок серых квитанций трепетал в руке хозяина то ли от дрожи в пальцах, то ли так — от дыхания ветерка.
…Почему-то именно таким, — хоть изображай на холсте, — резче всего запечатлелся в памяти Братова Костожогов — с пучком квитанций в руке, как образ, как символ рачительного хозяина, почитающего смертным грехом и несчастьем терять хотя бы одну копейку на рубль за здорово живешь. Таким вот и запечатлелся навсегда, хотя виделись этим пасмурным октябрьским утром не в самый последний раз.
В полдень перед магазином собралась толпа колхозников. Братов знал, что она почти всегда представляет собой характерное для Горелого «собрание без президиума», где полное раздолье для критики снизу, не заносимой ни в какие протоколы.
…В круг протискался молодой тракторист в новой брезентовой робе. Чернявый, белозубый, добродушно усмешливый.
— Ну-ка, ну-ка, расступись ты, рожь высокая! Хотите, я вам за фрукты скажу? Этой весной сады цвели неважно. Мы говорим хозяину: давай, Мартыныч, посеем дынь, арбузов, — чем черт не шутит, — возьмут, уродят. А он: «Прежде надо купить пулемет, потом разводить бахчу».
— Пулемет? Против кого?
— Против нас, против колхозников. Бахчу забором не обнесешь, собак в чистом поле не удержишь. — Почесав за ухом, парень нашел заключение своей притче: — Строим ограды, да еще мало. Надо окружить все Горелое китайской стеной. Поставить еще одни вот такие
Парень вложил столько иронии в слово, сказав не ворота, а врата.
Илья Павлович насчет ограды не согласился, — посмотрите, перед каждым домом образовались красивые палисадники, люди под окнами насажали вишен, разбили цветники, — ведь у вас прежде этого не было, — скотина все стаптывала на своем пути, — не так ли?
Парню нечем было возразить, его отодвинула пожилая сухопарая женщина: