— Чего мне трибуна, меня и так слышат, — поднялся крепкого сложения мужчина лет под пятьдесят. — Я не собирался порывать с колхозом, да припекло, хуже некуды… И теперь я не отказываюсь возвернуться, когда поставят другого председателя. Довольно уж с Костожоговым чикаться, с коих пор разговоры ведутся! Он одним выхваляется: много хлеба, много денег выдает на трудодни. А кому выдает? Подхалимщикам, своим верным прикащикам, которые хребта не ломают, больше языками стараются. Эдаким сыпется манна небесная!
— Помолчал бы ты, Лексей! — поднялся в рост среди зала шофер Тимофей Козначев, белоголовый, взъерошенный, — ты-то больно много хребта ломал, сидючи на выжиге угля в лесе! Все помнят, как ты зачал симулировать, — тебе мало было целого трудодня в сутки, хотел добавки выскандалить. Не вышло, — тогда ты и навострил лыжи, убег в город. Ну и господь бы с тобой. Нам здесь не сыпется никакая манка небесная, мы горбячим будь-будь.
К трибуне вышел заместитель председателя старший объездчик Иван Васильевич Гудков — человек, которого все в колхозе почитают, как безответного, но справедливого среди правленцев. Пригладив аккуратно сложенным свежим платком редкие волосы, он тихим голосом заговорил:
— Я, как вы знаете, без мала двенадцать лет бок о бок с Корнеем Мартыновичем, и что могу про него? Последние пять лет он, можно сказать, сильно переменился. Да, да, это так. Некоторые не согласятся со мной, но пусть потерпят, я выскажу. Переменился он. А какая тому причина? На трудной работе снашивается любой человек, будь он о семи пядей во лбу и какой хошь богатырь в теле. Был Мартыныч моторный, был шибко горячий, мог в те поры за небольшую провинность колхозника штрафом наказать, и так словесно пришибить, что потом не скоро очухаешься. Крепко влетало нарушителям дисциплины. Иначе, конечно, нельзя было. А вот когда порядок установился, машина, можно сказать, сама собой заработала, то Мартынычу почти что и не приходилось на кого-либо нажимать. С другой стороны, произошло несчастье. С детишками, с его племянниками… Ну, об этом не будем в подробностях. Живой человек-от! Пережил горя неизмеримого. Хоть до кого довелись. А куда пойдешь плакаться? Так внутри себя перемолол. Несправедливо нападают на Корнея Мартыныча. Тут уж я, дайте, со всей правотой заявлю. Душевность присутствует в нашем председателе, а никак не бездушность, о чем некоторые изо всех сил кричат. Великая даже душевность, но не словами она оказывается — делами! Посмотрите, чего за последние годы понаворочано! Как прекрасно преобразилось наше село! Чего ради старается Мартыныч? — задаете ли вы такой вопрос? Он того ради старается, что чувствует — силы его уж не те, силы его на исходе, и весь он своим сердцем как бы уже на излете. Несмотря на то, человек желает оставить по себе добрую память, оставить ее такими предметами, какие живут и переживают не только детей, но и, возможно, послужат внукам и правнукам… Много обиды на то, что очень уж неравномерно оплачивается у нас труд колхозников. Так, дорогие товарищи, разве дело непоправимое? Изберем давайте надежную, грамотную комиссию, и пусть она пересмотрит нормы выработки, предложит новые расценки, также ставки руководящим лицам, ну и… больной вопрос отпадает навсегда. Я первый заявляю: пожалуйста, если считаете, что получаю лишнего, — скашивайте, я не обижусь. Так и другие, наверное, поступят. Зачем обзывать нас подхалимами, приказчиками!
— Ты один изо всех добрый голубь, Иван Васильевич! Тебя не скинем, тебя оставим! — донеслось с самых задов зала. Другой голос немедля подхватил:
— Зато есть и другие птицы! Коршуньё! Разогнать все старое правление, избрать новое, — тогда пускай хоть и Костожогов остается на месте! Поглядим, что он с новенькими, какую песню запоет!
— Голосование покажет! Вас, говорильщиков, не переспоришь! Вы языками, а мы руками докажем правоту! Хватит перелопачивать с пустого в порожнее!
— Хорош, негож Корней Мартынович — толкач муку покажет!
— Заводи мельницу, становь на голосование. Сразу и порешим, без переносу на другие сутки!
Перерыва не объявляли. Нетерпеливые курильщики кучками выпирали в тамбур клуба, где продолжали дискуссию. Коля Матроскин, выведенный из терпения дружками, в перекуре дал им отпор:
— Вы что-нибудь соображаете насчет человечности или, по-вашему, так, как дрова рубить?! С какой бы рожею я полез вступаться за старого черта, когда всем известно, в какой мы вражде с ним уже сколько лет!.. Я ж не артист, чтобы изображать из себя… Слава богу, я человек твердой совести. Что было, то было, а нынче не поминай. Сказал вам свое мнение, и можете успокоиться, — не отрекаюсь, повторяю: надо держать его в председателях. Без его все нажитое пойдет по ветру. Вредности от него в дальнейшем не приходится ожидать, а польза еще будет. Но выпендриваться перед публикой, чтобы со сцены, — катитесь вы от меня подальше! Сами застаивайте. Я вам не шахмата, не двигайте по клеткам, куда не желаю, — понятно?!