Ваня Тетерев вырос и воспитался коренным горожанином. Сознавая свою статность, красоту, был очень свободен и самоуверен в обращении с девушками, принимал молодость как полосу сплошных удовольствий и приятного времяпрепровождения. Учиться дальше восьмого класса не захотел, пошел учеником токаря на завод и скоро получил разряд. В год, когда по осени ему предстояло идти в армию, Архип Николаевич проводил его в Пустельгу. Родных там вовсе уже никого не оставалось, зато скрипел покуда еще, покашливал израненный на войне дружок молодости Ермолай Савельевич Мохов — Ермошка — развеселый ухажор, — как прозвали его, балагура и гармониста, в давние времена. Мол, пускай Ванюшка подышит лесным воздухом, покупается в незамутненной Волге, позагорает на промытом песочке.
Разумеется, про то, что от бездельного и сытого гостевания у Ваньки с Настькой, дочкою Ермолая Мохова, мог появиться новый житель Пустельги — Леонид Тетерев, — про то ни один вещун не мог предсказать, чтобы упредить нежеланный случай.
Отмахали крылами годы. Время не осуждает без вины виноватых.
Дед Архип схоронил Анисью, подругу своей многотрудной жизни. Выйдя на пенсию, решил переселиться на дожитие своего века в Пустельгу. Как-никак она была его родиной, в ней завелся корень бог знает сколь древней фамилии Тетеревых.
Архип Николаевич вошел в Ленькино сердце, как не всегда входит даже родной отец.
Уж так-то любил дед окружающую природу! «Посмотри, — говорил Леньке, когда тот еще малым был, — примечай, в какую норочку возле пенька полез полосатый шмель. Примечай, а щепкой не ковыряй, не рушь его избу-то. У него в избе свой порядок заведен. В одном месте малые детки лежат-полеживают в люльках, сладкое пойлице посасывают, растут помаленечку. А там в плотных кадушках медок сохраняется. Нам с тобой того медку на кончик языка, разок облизнуться, а шмелевой семье — пропитание на всю зиму».
А когда Ленька вырос в бойкого мальчишку, другие пошли наставления. Дескать, люби лес и речку, только природа человеку дана вовсе не для того, чтобы при ней прохлаждаться. Надо быть рабочим человеком. «Рабочий человек — это звучит гордо!» — по-своему трактовал Архип Николаевич горьковское изречение.
Послушать его, так выходит, что пастух, пасечник, сеятель, жнец, — пусть все они тоже достойные люди, однако ж рангом будут пониже, например, того же котельщика, заводского кузнеца, прокатчика, да и того же вагранщика и литейщика. «Гегемония пролетариата, — внушительно вскидывал дед указательный палец над головой, — она, Леня, пребудет нескончаемые века, потому как отсунь рабочий класс на второй план, — поглядишь, худо получится! Наша с тобой мать-деревня ой-ёй не скоро прикатит по рельсам в светлое будущее. Этих самых рельсов-то как раз все время и будет недоставать!»
Вот и не пошел Ленька после таких наставлений в колхозные пастухи, сколь ни сулил ему разных благ и выгод бригадир Егор Малинов.
Благославил на рабочий путь Архип Николаевич своего единственного наследника. Без чувствительных словоизлияний оторвал его от себя. Настало время претворять в практику свое «вероисповедание».
Так вот, у Леонида Тетерева сейчас первый в жизни трудовой отпуск. Двадцать четыре рабочих дня! Сверх того — выходные, круглый месяц гуляй — не хочу, спи, развлекайся сколь душеньке угодно.
В бухгалтерии ему насчитали сто шестьдесят три рубля с копейками.
Летя вниз по лестнице через две-три ступеньки проскоками, Ленька уже крутил в уме, что и как будет делать далее. Домой ехать лучше и приятнее таким манером… До Казани, конечно, поездом. А уж затем — на пароходе — ту-ту! Каюта первого класса… Если Волгой, то с шиком, чего уж там…
Семнадцать рублей стоил путь до Волги. Пустяки, между прочим. Тратить деньги, заработанные своим трудом, — нет ничего приятнее!
Будто крылья тебя несут от прилавка к прилавку, от дверей одного универмага к подъезду другою, с метровыми буквами над фасадом. Тут по дороге еще всякие палаточки притягивают.
Самый первый подарок — мамке. Приворожила шелковая материя. По синему-синему полю раскиданы огнецветы причудливых очертаний. За четыре метра вынь-положь двадцать семь пятьдесят! Выложил не раздумывая. Сошьет платье на диво всей Пустельге. Учительницы, фельдшерицы, да и те ж самые продавщицы пускай позавидуют матери. Оденется на праздник, на чью-нибудь свадьбу…
Теперь очередь деда. Эх, а ему чего эдакое подобрать… Ну, конечно, не из тряпья. А такое, чтобы память навсегда…
Может, трубку? Дед, правда, не ахти какой табакур. Есть у него старая носогрейка, и табаком он запасается первосортным, медвяно пахнущим, — «Золотое руно». Одной коробки ему, наверно, на весь год хватает… По обыкновению, у него так получается: раскочегарит, пустит разок-другой клуб дыма в потолок, да и забудется над газетой, над книжкой. Вспомнит, — цмок-цмок, — а трубка давно остылая, и откладывает ее на подоконник. Часто забывает брать ее с собой, уходя со двора. Ну, что ж, так и быть, поищем для него дымилку похитрее какую, чтобы знатоки ахали. Чтобы в руки взять, подержать было интересно.