Федор Прокофьевич Мочалов распахнул форточку, пустил в комнату мартовского пьянящего кровь морозца, жадно втянул его всей грудью. Он тоже почти не спал. Одолевали непрошеные сомнения… Вправе ли он, да и в силах ли дальше нести ношу главного коммуниста района, ответственного за многие, многие судьбы? Не пора ли уже и ему, как тому человеку, которого он так настойчиво ныне выпроваживает на покой от крутых непосильных забот, и самому попроситься на ступеньку-другую пониже, где не так режут ветры, не так шпарит солнце? «Вы приходите и уходите!» — заявил тот несгибаемый человек. Мы приходим и уходим… Ничего не попишешь…
Илья Павлович Братов вышел на крыльцо районного Дома приезжих, одетый, готовый отправиться, как было с ночи условлено, на машине предрика в Горелое. Раньше всех, задолго до открытия второго тура собрания, чтобы наедине поговорить с Костожоговым. Настроить его на мирное
А что если бы попытаться свершить нечто особенное, небывалое: учредить в «Ленинском пути» должность
Как все прожитые годы, и сегодня Корней Мартынович явился первым в контору. Только уже не с намерением обдумать в тиши, какие отдать по хозяйству приказы, а просто прибрать кое-что в столе, навести неотложный порядок в тесном, душном, старом своем кабинете…
Ступив в зал, он зажмурился под лучами восходящего солнца, свободно льющегося сквозь безлиственные макушки сирени. Через силу раскрыл глаза и в простенке прямо перед собой внезапно обнаружил крутящееся радужное пятно. Нестерпимая боль сдавила виски.
Привалился спиною к дверному косяку, надеясь одной минутой совладать с перебоями сердца, с болью в глазах, в стучащей, кружащейся голове.
Нет, нет, нет! Это еще не конец.
Он только вот… пока никто не вошел… приляжет на пол… вот тут… у стены… полежит… и еще….
ОН… ЕЩЕ!!!
На девятнадцатом году жизни Ленька вполне самостоятельный человек. В кармане паспорт, заводской пропуск, комсомольский билет, профсоюзный…
В кошельке не переводятся желтые, зеленые, синие, красные бумажки. Четвертную с каждой получки не забывает переводить матери в Пустельгу. Есть такая деревня в Верхнем Поволжье, Ленькина родина. Кроме матери там еще Нюрка и Юрка. Правда, у этих другой отец. Ленька появился, когда ей полных восемнадцати не было, и этот случай для многих в деревне оказался событием примечательным.
Ленька подрос и уже стал внимательно присматриваться к поведению старших, прислушиваться к судам да пересудам, когда к матери начал похаживать один немолодой дядька. Леший знает, откуда его занесло в Пустельгу. Будто из каких-то холодных краев. Погодя этот Васька Потрошихин насовсем поселился в их доме.
Мать есть мать. Не Леньке ее судить.
Да, вот еще что, и самое главное: в Пустельге живет второй родной человек — дед Архип Николаевич Тетерев, только он да Ленька носят такую фамилию, а больше никто во всей округе. Дед — он не то что всякие прочие старики, запечные кряхтуны, какие отродясь носу своего никуда за пределы района не высовывали. Архип Николаевич — он самая что ни на есть индустрия! Сорок годов, как один день, проработал котельщиком на всемирно известном Сормовском заводе. Алексей Максимович Горький писал книги о таких пролетариях, выкованных промышленностью из обыкновенных сельских парнишек.
Раньше, говорят, не в редкость были такие несчастливые семьи, какая получилась и у деда Архипа с бабушкой Анисьей. Смолоду у них что ни год нарождались дети, да почему-то все мерли еще пеленошными. А под конец тридцатых годов жить стало много лучше — питание и все прочее стало налаживаться. Может быть, поэтому тетеревский поскребыш и уцелел, переступил роковую пору младенчества, потянулся, окреп силенками, несмотря на то что вскоре грянула война. Архипа Николаевича на фронт не взяли — такие, как он, были нужны в тылу, — «ковать победу», — так в то время писали в газетах.