Часа два, ей-богу, на поиски трубки ухлопал. Всюду попадалось не то, что нужно. Наконец, в фирменном магазине показали Леньке одну штуковину. Дороговата, язви ее! Десять целковых. Но зато — эх, какая красота! Из чего она? Должно, из африканского… как его? Из баобаба небось… Серебряная собачонка на крышечке, — она сама чего стоит! Охотничья, хвост пером, и лапу подняла — куропатку в траве учуяла.
Со вздохом погрузил Ленька дедов сувенир в глубокий карман штанов.
Остается теперь для мелкоты что-нибудь подобрать. Старшая Нюрка. Что она собой представляет, три года не видел. Тринадцать, что ли, ей? Ленту красную, зеленую в волосы, да и квит…
Между тем перед глазами полки с разноцветной обувкою. Ах! Вон те туфельки, тридцать шестого размера, красного хрома, на невысоком каблучке, — что радостнее для школьницы! Может, великоваты на ногу. Ну и что? Полежат в сундуке до поры. Будет сто раз вытаскивать, любоваться, примерять к праздникам: насмотрится, напримеряется — снова в тряпочку, на самое дно. Дольше помнить будет первый братнин подарок. Не приспело еще форсить. Эх, где наша не пропадала!
Юрке купил коричневую вельветку за пять рублей, с молнией.
Отчиму Ваське Потрошихину ничего бы не дарил. Однако порядочные люди так не поступают. Мил не мил, а состоит как бы в сродстве — и на этого черта раскошеливайся. Взял никелированный портсигар с лошадиной головой, выдавленной на крышке.
В общем, не очень обремененный покупками, но уже с полупустым кошельком, еле волоча ноги, вошел Ленька после полудня в безлюдное общежитие. Сел на койку, выдвинул из-под нее свой изрядно потертый чемодан с недействующими замками. Оперся острыми локтями на худые коленки и призадумался. О чем? Не всегда ведь объяснишь словами, что и почему происходит у тебя на душе. Да словами-то никак и не поспеть за летящими вихрем мыслями, картинами пережитого, отголосками давних радостей и огорчений, — одна минута способна прокрутить в памяти годы и годы жизни…
Ленька отправляется туда, где затаилась и ждет его неизбытая боль детской его души. Душа у него теперь взрослая, умеющая в случае чего постоять за себя, но все же… Нет, конечно, нынче никто в деревне уже не ранит его прозвищем «подкрапивник». Но не забыто оно и никогда не забудется. Всех детишек, у которых есть в доме отцы, матери находили «в капусте». Одного Леньку, говорят, мамка нашла «под крапивой». При пятилетнем мальчишке не стеснялись деревенские сплетницы болтать о чем попадя.
Сейчас-то не услышит, а все равно будет думать, что по избам, из конца в конец Пустельги, пойдут разговорчики по случаю появления Леньки под материнским кровом. На всяк роток не накинешь платок.
Того Ивана Тетерева, что дал ему отчество и фамилию, Ленька и в мыслях не может представить своим отцом. Звук пустой! Что это за отец, которого он ни разу в жизни не видел, от которого в доме не осталось ни малейшего следа — ни хотя бы драной фуражки, ни пожелтевшего письма… Дед Архип всего лишь раз при Леньке обмолвился, что сына его Ванюшки давно нет в живых… Где, когда не стало его на свете? Зато все от тех же деревенских балаболок приходилось слышать, что будто дед Архип «увнучил», то есть признал своим родным внуком несчастного Леньку, чтобы, мол, «прикрыть грех» шалапутного своего сынка, который «задурил голову» Настьке Моховой во время гостевания в доме Ермолая Савельевича, задурил, значит, голову, а девка и «того-энтого» от него…
Словом, держится для Леньки отрава в деревне, держится неотвратимая.
…Ну, ладно. Погоревал, хватит. Пора заниматься сборами. Чемодан явно не годится для поездки. Стыдно будет с таким показаться. Надо у кого-нибудь из ребят попросить, не откажут.
Пока еще экономить, откладывать на книжку не научился. Уже год, как получает не меньше цехового инженера… Другой вопрос, каково ему достаются эти сотенки. Жиров под кожею не накопишь. В цехе жарища. Вредные испарения. Сера. Аммиак. Вентиляция не вытягивает дочиста. Она и тянет-старается, да ведь и ты сам беспрестанно втягиваешь и ртом, и носом ту ядовитую вонь и копоть. Возьмитесь-ка, поразливайте огненный чугун, с температуркой под тысячу триста градусов. Это вам не чаи разливать из самовара по чашечкам. Брови, ресницы, чуб — все под цвет прикопченной соломы. Одни веснушки почему-то не выгорают.
Он долго-долго лежал на голой, без постели, вагонной полке. Не хотелось смотреть ни на сплошные веселые березняки, все дальше и дальше отступающие на восток, ни на зацветающие степи, ни на живописные нагромождения гор, повитых петляющими по кручам речками и ручейками. Болела, — нет спасу! — прямо-таки раскалывалась надвое голова. Провожали Леньку друзья в общежитии щедро и весело, перемешали без толку, без понимания, что с чем идет, водку, пиво и виноградное вино… Кое о чем Ленька и теперь еще не имеет представления, — отчего на кончике носа образовалась саднящая царапина? Заживет ли, проклятая, до конца пути? Неужто с таким украшением придется… Ох, стыд-то какой!