— Нашла о чем… «Голопопики», — на лешего они тебе! Женщина, так и есть женщина…
— Спасибо, что бабой не называешь, — хорошо улыбнулась Танька, вся расцвела: «женщина»! И нежной синью окатила Леньку, — так ярко лучились ее глаза.
Повертела туда-сюда головой, в ладошки ударила:
— Сюда-сюда глянь скорее! Вишь, кого обгоняем! Ведь на этом самом баркасишке Петька Грибов ходит масленщиком…
— Ну и что удивляться! Тот самый баркасишко… «Бога…» Вот неряхи, мазутом названье заляпали, не очистят. «Бога» осталось, а «тырь» совсем не видать.
— А я и так узнала, не читаючи! Давай покличем! — Танька сложила у рта ладони рупором: — Петь-ка-а! Гри-и-и-бов!
— Ты спятила! — схватил ее Ленька за обе руки. — Где ты видишь своего Петьку? Может, никаким Грибовым на этом гробовозе давным-давно не пахнет. Этому, что ли кричишь, что возле рубки стоит курит, плюет на палубу?
— Что ты меня дергаешь. Не вижу, что ли, — не Петька, дак из команды матрос, — услышал и позовет Петьку…
— Сейчас, позовет. Он в твою сторону и не смотрит.
— Ладно. Давай готовиться. Сейчас будем приставать. Свисток! Против воды без развороту, сходу причалится. Ох, до чего ж я люблю пароходы и пристани! Люди бы, муж да жена, так ладили всю жизнь, как пароход с пристанью…
С небольшой кучкой пассажиров они сошли на берег, потянулись в горку по скрипучим мосткам. От насыпанного неподалеку бурта какого-то удобрения отъезжал той же минутой старенький самосвал. Из кабины высунулся, оглядывая, — что за люди приехали, — беловолосый загорелый шофер. Как было не узнать пустельгинцам друг дружку! Танька подбежала к машине, сунула на подножку Ленькин чемодан:
— Славик! Галочкин! Здорово!
— Не суй мне руку, перцовка-малиновка! — обрадовался ей Славик. — Подставляй-ко губки алы, ближе к молодцу садись!
— Сперва подвези к воротам, потом уж… Все еще не женат ходишь-бегаешь? Девчонок охмуряешь?
— Ага, точно. Охмуряю, бегаю. От скуки, поманенечку. «Ветер дует полосой, мой миленок холостой. Когда бык отелится, тогда миленок женится». Это про меня складено!
Славик с Ленькой поздоровались за руку.
— Ну, дак чего? — примерялась Танька то к тесной кабине, то к вовсе негодному кузову. — Чем это ты, Слав, нагрузился?
— Не видишь чем? Сухим шампунем. Девкам пустельгинским косы промывать.
— Тебя как порядочного пытают. Ежели эта пыль еду́чая… То нам с тобой…
— Я и отвечаю: доломи́тка, совсем не едучий товар.
— С чем ее едят, твою доломитовку?
— Что ж ты, Татьяна, как городская барышня! А еще бригадирова дочь! Минудобрения не различаешь!
— Больно сам грамотный. Ты объясни, расскажи…
— Лекцию читать сейчас не время. А вот ужо вечерком, без посторонних лиц, я тебе на ушко всю как есть агротехнику обскажу, идет? Грузись, ребята! Багаж — в кузов. Все будет цело. Обметешь веничком, оботрешь мокрой тряпочкой. Леня, ты не больно толстой, садись с краешку, рядом с Танюхой. На моей трассе гаишников не бывает. Однажды троих девчат в кабину посадил…
За пятиверстный путь успели о многом поговорить.
— Твой дедушка, Леонид, новому председателю пришелся не по нутру, — доложил Галочкин.
— Почему? — встревожился Ленька. — И председатель на него?..
— Не тот на деда, а дед на него! Критикует почем зря! Но делу критикует. А председатель считает, что мутит народ.
— Как это мутит? — навострила уши и Танька.
— По разному поводу случается. К примеру, зимой… погода под тридцать градусов, а контора гонит людей в поле возить навоз. Не хитрое дело разнарядить, а поди-ко, погляди, что на деле творится! Женщины долбают кучу ломами, в час по чайной ложке. Если пару саней трактор оттащит за день, то это еще хорошо. Дизель вхолостую солярку жрет. С утра как раскочегарят его с горем пополам, то уж до отбою не глушат. Деду Архипу — чего бы лезть? Его ж хата натурально в колхозе с самого дальнего краю, а он идет к председателю: «Ты кто здесь в нашей деревне?! Хозяин или расточитель всенародного достояния?!» Авторитетно у Архипа Миколаича эта лекция получается.
— Что председатель-то?
— Помалкивает. Зло на старика внутри себя переваривает. Он, пожалуй, хотел бы отмахнуться от деда, да видит, что больно уж высоко почитают в деревне Архипа-то стар и мал.
— Славик, а мой папка, — он за председателя или тоже против? — озабоченно интересуется Танька.
— Твой батька дипломат. Он сам по себе. Ну, хочешь, Леонид, дальше слушать?
— Конечно.
— Навоз, — это еще так, — эпизод на фоне, — продолжал Славка. — Вот нынче весной заваруха вышла похлеще. Председатель подписал с мелиорацией договор на спрямление русла речки Воли. На собрании тот вопрос не поставили, мнением народа не поинтересовались…
— Как понимать: «на спрямление» Воли?
— А так, — сделать из речки канаву, как по шнуру, чтоб не петляла по лугу.
— Зачем?