Слева дороги протянулась жердевая городьба, какую обычно возводят по скотопрогонам в лесных деревнях. Однако, здесь было что-то не совсем похожее на скотопрогон: полоса шириной метров десять была огорожена с двух сторон, вроде бы полезащитная, из молодых сосенок, и начиналась она прямо от задворок школы, а другим концом притыкалась к старому лесу, — как назвал его Васька, — к «охраняемому массиву семенной сосны». Защищать от ветров здесь вовсе нечего, нет никаких посевов поблизости, да и вообще все пустельгинские поля разбросаны по междулесьям, по стародедовским раскорчевкам, и если пашни в чем-то нуждаются, так только в хорошем унавоживании, а не в защите от небесных бурь.
— Мостком для белок называет наш чудило старик эту посадку. Опять же тебе скажу: старый — что малый!
— Вы все смеетесь… — Ленька не мог стерпеть насмешливого тона по адресу Архипа Николаевича. — Может, он специально, для красоты, такую ровную посадку огородил…
— Чего смеюсь, я правду говорю: здравому человеку не может прийти в башку сажать елочки-сосеночки ради забавы, чтобы по их макушкам припрыгивали белки из лесу прямо к тебе на двор… И на кой ляд они тебе сдались? Расплодятся, не будешь рад, — погрызут, перетрущат все твои съестные припасы: сушеные грибы, орехи, семечки. Ну, скажи, разве не фантазия? Она, вишь, белочка, не поскачет из лесу по голой земле в школьный парк, где для нее готовят угощения, — так давайте, говорит, построим
— И уже прискакивают? — не скрывал Ленька восторга дедовой фантазией.
— Специально не желаю интересоваться! Вот стренетесь, можешь задавать ему вопросы, он тебе накрутит турусов на колесах, только ухи развешивай. Ему к девятому десятку клонится, а он и робятишкам в друзья-товарищи напрашивается. Сам их поучает, сам же ихними глупостями заражается. Вот ты, — как здешний уроженец, — а ну, скажи, ответь, с чего твоя деревня есть — Пустельга? Что оно такое? Не знаешь. И я не имел понятия. Не вижу надобности засорять мозговые хода разными пустыми сведениями. А старому — интерес до всего! Отколь-то вычитал и талдычит школьникам: дескать, нашу деревню нарекли в честь имени птицы… Имеется якобы где-то, — величиной с галку, но не черная, а вся желтая, в темную крапинку, клюв крючком, — хищная, значит, кровожадная, как бы сродни соколу. Пробавляется мышами, разбойничает по гнездышкам малых пичужек. Когда эта стерва охотится, то держит низкий к земле полет: высматривает, кого бы сцапать, и крыльями часто-часто трепыхает, — сама себя притормаживает, чтобы ни взад, ни вперед, виснет в воздухе, как вертолет, тварь паскудная!
Ленька усомнился:
— Неужели дедушка про нее так сердито рассказывает!
— Не он сердито, это я тебе говорю! У меня на то своя голова имеется. На всякий вопрос имею собственный взгляд и деловое рассуждение… В старину будто за трясокрылый полет ее называли трясучкой. Из чего следует определить: а была ли она люба человеку или была вредная, коль получила прозвание «трясучка», а еще к тому же — пустельга? Оба названия ругательские. Пустая, значит, птица, населению не нужная. Дед гнет свою линию: вымирающих птиц, говорит, ученые разыскивают по всем уголкам белого света. Что если где удастся отловить парочку, чтобы он и она, муж и жена, то не жалеючи никаких тыщ рублей или там долларов, везут в клетке на самолете через горы и океаны и выпускают там, где такая порода когда-либо по истории гнездовалась, да, истребленная без остатку, сошла к нулю. Вот я и думаю: чепуховская это затея! Любому малограмотному крестьянину ясно, что жизнь повсюду идет передним ходом, а не пятится назад, ничто отжитое, старое взад-пятки само по себе не ворочается. Хошь ты умри, хошь ты лопни от перенатуги: не повернешь колеса истории! Так, нет? Если, скажем, когда и была на пользу в природе та ж самая пустельга, но вот же — взяла да исчезнула! С чего бы ей исчезать, если б имела свое назначение жить и продолжать плодиться? Не сама по себе надумала кончать, что-то ее принудило. Исчезнула, — и туда ей дорога! Истребляла, допустим, мышей. Мышь в хлебопашестве тварь вреднючая, это верно. Истребляла ее пустельга, правильно делала. Ну а теперь как же? Теперь на птичек у нас никакой надёжи. Нынче фабрики вырабатывают всяческой ядовитой отравы, — о-ё-ё-ёй! — разок обфукают с самолета все твои землевладения так, что через пятнадцать минут миллион миллионов твоих мышей опрокинутся кверху лапками! Миллион пустельгов такой работы за пятилетку не выполнят! Отсюда вывод каков? Пользы с пустельги — один пшик, хотя б она снова-здорова у нас завелась. Зато уж обиды причинила бы нашим лесам и лугам несочтимые! Берегитесь тогда соловьиные выводки! Душа в пяточки у синичек, малиновок, пеночек! Всех птенчиков, еще голенькими, желторотенькими, повыхватывала бы из гнездышек, пожрала, полопала и не подавилась бы, гадина ненасытная! Тут мы с тобой подходим к другой точке зрения: пустельга — от нее, значит, великое в природе опустошение!